Тортилла посмотрела на себя в зеркало и мир вокруг превратился в серую унылую картину. Как ворота в обреченность захлопнулись двери лифта, и она подумала о своем одиночестве, некрасивой внешности и унылой одежде и, конечно, об очках в толстой оправе, из-за которых её и прозвали Тортиллой. В детстве ей нравился этот добрый персонаж из сказки "Буратино", и надо же было так случиться, чтобы так её называли те, кто смеялся над нею и унижал её.

Она сидела за учительским столом и слезы лились у неё из глаз. Надо же, она ведь учитель, педагог, подростки смотрят, презирают, наверное, ей было стыдно и больно и от бессилия что-либо изменить ещё сильнее хотелось плакать.

"Ну, заной, заной, ещё!"– крикнула с дальних рядов Танька Родченко, бойкая, не по годам созревшая деваха, которую уже в этом возрасте можно было охарактеризовать как "бабец".

Людмила Ивановна собралась с силами, что было для неё в сложившихся обстоятельствах почти подвигом, взяла классный журнал и сумку и вышла из класса под насмешки "плохих" и гробовое молчание "хороших" детей.

Слёзы высохли. Где-то внутри неё что-то включилось, она знала, что больше никогда не будет здесь работать. Она поднялась на второй этаж в учительскую, положила классный журнал на середину стола и аккуратно сложила ручки и тетради, которые лежали на нём вразнобой.

Она чувствовала себя так, как будто не она делает все это, а кто-то другой, про которого она смотрит очень личный фильм, а актрисой, режиссёром и оператором в этом фильме выступает она сама. Когда-то она прочитала, что это ощущение называется деперсонализацией. Ей стало немного весело от этой мысли:"Вот и я познаю на практике пройденный материал". Ощущение это было даже приятным, потому что в нём отсутствовала эмоциональная окраска, и только разум говорил, что нужно сделать то-то и то-то, а стыд от произошедшего, обида и чувство вины исчезли.

Конец ознакомительного фрагмента.