Глава 1

Деревню я невзлюбила с самого детства. Огороды, коровы, покосы, сеновалы с колючим сеном и речки с роем оводья. Хотя речки, наверно, были самым приятным воспоминанием: прозрачное дно, мальки, налетающие на пальцы, если замереть, свежесть от воды для разгоряченного зноем и работой тела.

Я выросла в деревне. Нет, не в поселке и даже не в селе. Это была самая настоящая деревня, от которой до города можно было доехать если дорогу не размыло или тракторист не запил и почистил-таки снег, наваливший за ночь.

Шутку про две детские мечты, в которых: «чтоб зимой сгорела школа, а летом сдохла корова» я прочувствовала на своей шкуре. Как-то раз, во время сбора противного колорадского жука я даже размышляла, сколько надо солярки, чтобы залить весь огород и поджечь. А дед после такого вопроса стал внимательнее присматривать за своим гаражом.

Летнее утро в моем случае начиналось не с картинной занавесочки и открытого окна, за которым простирается зеленая поляна, переходящая в живописную реку. Не с кричащих петухов и бабушки, зовущей есть блинчики со сметаной. Не с миски земляники с молоком.

Как только начиналась страда, летнее утро начиналось в семь утра. Родители уезжали на покос, а нам с сестрами надо было подоить и выгнать на поле коров, потом убраться дома, накормить кур, почистить пустой на день загон и щедро присыпать пол опилом. Потом по списку числилась стирка половиков на реке, готовка, а там и родители возвращались уставшие.

Мама особенно внимательно смотрела за тем, чтобы оставленный ею список дел был выполнен, и если все сходилось, мы шли гулять.

Две младших сестры жили играючи. Младше меня на пять и семь лет, они все воспринимали как игру. И мне тоже приходилось в ней участвовать, иначе помощников у меня не останется. То в дочки-матери, где я была дочкой чаще всего, потому что ни одна из них дочкой быть не хотела, то в войну, где нам надо было вывести коров из-под носа у немцев, чтобы накормить голодающих детей.

Когда мне стукнуло восемнадцать, я даже не заметила. Вышла замуж за того, кто позвал первым: ведь мать часто поговаривала, мол, позадираешь нос, останешься одна. А через год родила сыновей. Муж на радостях от своего участия в знаменательном событии пил три недели. С тех пор просыхал он крайне редко.

Работала я на почте и звалась Надей-почтальонкой. Ровно до того, как сестры поступили в институты. Обе! И тогда что-то в моей голове щёлкнуло.

«Значит, мне вот-вот будет двадцать пять. У меня двое детей, муж-пьяница, корова Ночка и тёлка Зорька, два хряка, петушок, десять кур и просранная юность?» – думала я, сидя под березкой на лавочке со старенькой бабой Лидой, которой принесла письма.

– Он парень-та у нас баско'й, не гляди что молодой да белёсай, а ведь мужик мужиком! – хвастливо тянула седая баба Лида. Я мотала головой, делая вид, что слушаю и соглашаюсь, и пила квас, который она всегда выносила, завидев меня у калитки.

Чего мне начали приходить такие мысли? Да просто сестры приехали на выходные и наперебой хвастались, как им в городе нравится, сколько там всего интересного. А я слушала их весь вечер, рот раззявив.

Муж Виталий работал токарем при колхозе. Как у нас так быстро с ним все сложилось, я не поняла: предложение делать пришел с отцом и братом. Говорил, что добрый, что семью любить будет, а знались мы с ним на то время всего ничего – пару недель, как из армии вернулся. На танцы сходили два раза, а потом провожал и как-то прижал к себе да поцеловал, словно печать шлёпнул. А тут вот тебе – сваты!

Мама моя была в нашем колхозе на хорошем счету, поскольку трудилась ветеринаром и дело свое знала. Пожили год с родителями, потому что комната наша с сестрами и так пустовала. А у него еще брат холостой дома. Виталя и правда был хорошим и добрым. Все за тестем, моим отцом повторял, во всем помогал. Вечерами чаи гоняли, в лото играли, а утром все на работу. На выходных – огород да скотина. А потом отец с матерью пришли с улыбкой вечером и объявили, что дом бабы Глани выкупили. То есть отдали деньги отцову брату за их долю, а бабушку к себе забирают. Значится, у нас теперь, как у настоящей ячейки, свой дом. Плодитесь, мол, и размножайтесь.

Вот Виталя и сорвался с катушек, лишившись надзору. Сначала немного, потом по чуток, а через пару лет и вовсе… Сынишки в яслях, я на работе. А домой прихожу с ними, дела пока все переделаю: коров подою да накормлю, детей помою, его приводят грязного, лыка не вяжущего.

Я смотрела на свою жизнь, на жизнь людей вокруг и видела одно и то же. Все живут, и я живу.

А в тот день на той лавочке холодная от кваса кружка мне словно в голову дала.

– Баб Лид, а квасок-то у тебя не это… не загулял? – перебила я ее рассказ об очередном внуке.

– Чегой-то загулял, он поди не мужик, – хохотнула она и, взяв у меня кружку, допила остатки и пошамкала губами.

– Надьк, а ты-то чего сидишь, уши развесила? Это не квасок-ить. Это брага! – она округлила глаза и уставилась на меня.

– Ну и ладно, хорошая у тебя брага, баб Лид, – я встала, понимая, что в голове приятно зашумело, но будто бы просветлело. Стало как-то все понятно и просто. Дети любимые, муж – алкаш, скотина – ярмо!

Я пришла домой, несмотря на то что время было всего одиннадцать часов и до конца рабочего дня еще ого-го, разделась и в сорочке вышла в огород. Облилась водой из бочки, посмотрела в горизонт зацветающего картофельного поля и прошептала:

– А не пошло бы все к чертям!

И все пошло с того момента только так, как я выбрала: уволилась, разошлась с мужем, хотя тот бросил пить и так был отхлестан его личной матушкой, что в сторону родительского дома и смотреть боялся.

Но меня не тронули даже его слезы. Продала корову и телку, получив за них нормальные деньги, отодвинула свою мать, умоляющую передумать, потому что «итог будет один – вернуться, а что тогда люди скажут?!».

Возвращаться я не собиралась. Через месяц после того «кваска» я ехала в кузове грузовика, который отец остановил на дороге. Я вышла из дома с коляской, навьюченной двумя огромными сумками и моими мальчишками пяти лет от роду. Отец мой тогда догнал меня и, пообещав не уговаривать, взялся помочь добраться до места.

Ехала я в город. Ехала туда, где уже договорилась о работе в больнице. Пусть санитаркой, зато комнату дают и место сынишкам в саду. Отец сидел с пацанами в кабине, а я в кузове, и смотрела на удаляющиеся колхозные поля, речку, в которую прыгала с разбега, и крыши домов, над которыми зимой из труб поднимался пахучий, тугой белый дым.

Город меня встретил как-то даже дружелюбно: соседки в общежитии – сотрудницы больницы и комбината. Кто замужем и с малышней, как я. А кто-то уже в разводе. Коридор и кухня постоянно были забиты детьми. И кто чьих детей кормил, было не понять первые пару месяцев. Забегали в открытые двери, садились с моими сыновьями за стол, ужинали такой же жареной картошкой, как готовили их матери, убегали на улицу вместе с моими. Потом, когда отцы семейств заканчивали ужин, сами собирали всех со двора, а женщины мыли грязных, но довольных пострелят в громыхающих тазах, готовили к садикам и школам на следующий день.

Как-то сложилось у меня все по-человечески, по-доброму и честному со всеми и дома, и на работе. К матери ездила на выходных иногда, а летом привозила Мишу и Гришу помощниками. Дед любил внуков и говорил, что их ему послали за трех дочерей. Вот поэтому сразу два и родились.

Виталя через два года женился второй раз и родил дочку. Жена была снова на сносях. Мама моя старалась о нем не говорить, а я и не спрашивала. Ошибка? Да! Зато у меня были дети.

Глава 2

В больнице, конечно, все знали, что я одна рощу детей. Помогали, кто чем мог: кто вещи от подросших детей принесет, кто лишнюю банку кильки, выхваченную в обед в очереди. А я пекла на общей кухне огромные деревенские пироги с мясом и картошкой, с капустой или рыбой на все именины и праздники.

Тут любой спросил бы о личной жизни. Но я не стремилась больше к браку, а просто к отношениям, как называли это мои подруги, и тем более. Узнай моя мать, что я здесь веду разгульный образ жизни, в час бы меня лишила материнства.

А если быть совсем честной, не была я красавицей, не заглядывались на меня. Смотрела на подтянутых светлоликих сестер, и еще больше мне бросались в глаза мои крупные ладони, лицо в пигментных пятнышках вокруг близко посаженных глаз. Да и фигурой Бог меня наделил небогато. Словно на мне отдохнул, а двум другим сестрам роздал все, что полагалось на троих. Невысокий рост, широкие плечи, короткие ноги и полное отсутствие талии.

Вера, замужняя соседка, живущая через стенку с мужем и дочкой, стала мне хорошей подругой. Муж ее был заведующим отделением травматологии. Все прочили им скорое получение своей квартиры. Кто-то даже советовал скорее обзавестись вторым ребенком и желательно мальчиком, чтобы получить «трешку». А я боялась потерять Веру, если они уедут далеко.

Но мы не расстались с ней даже тогда, когда они уехали в новую квартиру. Не расстались через пять, десять и даже двадцать лет.

Муж ее, Борис Михайлович, был любим всеми медсестрами отделения за честность, трудолюбие и упорство. Не терпел лести и лжи, а хороших сотрудников поощрял и премией, и добрым словом, и советом.

– Надежда Васильевна, – как всегда полным именем обратился ко мне Борис Михайлович, когда я пришла по приглашению Веры в их новую квартиру на «входины»: так у нас называли новоселье.

– Может пора по имени просто зваться, – перебила мужа Верочка и приняла из моих рук щедро обмотанные бумагой настенные часы, кои я с огромным трудом «достала», выстояв в километровой очереди.

– Лучше не надо, чтобы на работе не путаться, – Борис Михайлович проводил меня в комнату и, попросив жену обождать, продолжил: – Я вот что думаю… Вы ведь трудолюбивая, сильная, ответственная: порой чужую работу делаете. Надо нам ваше трудолюбие в хорошее русло пустить, Надя, – наконец, назвав меня одним именем, сказал он.

– И пустите, Борис Михалыч. Мне работа-то не страшна! Пацанов поднимать надо, да и, глядишь, родители постареют. Им тоже ведь нелегко. Мне сейчас любое дело с руки! – я не знала, что он хотел предложить, и осеклась, запереживав, что может он не о денежной выгоде вовсе, а просить чего хотел, а я ишь чего….

– Правильно. Я думаю, учиться вам надо… – он замолчал, заметив, как я округлила глаза. – Не бойтесь, ничего страшного я не предложу. На медсестру вы сможете, Надя. А еще, что самое главное, к нам пришел хороший массажист. Немолодой уже, слепой Лука Ильич. Он руками своими и видит, и чувствует. Чудеса творит такие, что людей поднимает после операций за пару недель массажа.

– Ой! Ну какая из меня медсестра, Борис Михалыч? Вы тоже скажете! – начала было я, понимая, что учеба отвлечет много времени от работы, а значит и дохода будет с фигушку.

– Нет- нет, не отказывайтесь. Это мой приказ. Я подам ваши документы, учиться будете, не отрываясь от работы. С утра учеба, с обеда работа. Вера с мальчиками поможет, коли надо. Пусть уроки к нам идут делать. А вечером, когда позвоните, что дома, я лично их могу до трамвая провожать.

– Надюша, не отказывайся, – очень тихо за моей спиной сказала Вера, – Я правда помогать буду! Чем могу и чем не могу. Потому что таких людей, как ты, один на миллион. И в дружбе, и на работе. Борис дело говорит. Ты же ценным кадром будешь. Старенький массажист не вечный. А людей лечить надо, – продолжила Вера. И я поняла, что они уже сговорились,  и отказываться от такого просто нельзя.

– Хорошо, только мне подумать надо, с матерью посоветоваться, – ответила я, присев на край нового кресла.

– Так, – Борис потер ладони, осмотрелся, – думать тут не о чем, Надя, – я снова заметила, что он назвал меня просто по имени. И мне стало стыдно, что такой человек меня уговаривает.

– Гости на подходе. Идем, поможешь мне с салатами, а Борис стол поставит, – Вера потянула меня за собой, продолжая «обрабатывать» на ходу.

Через три года в этой же квартире мы «обмывали» мой диплом. А еще через три года в доме через дорогу праздновали наше с мальчишками новоселье.

Двухкомнатная квартира была получена в самые последние годы существования страны, в которой я родилась. И получила я ее тоже благодаря Борису Михалычу, только вот он утверждает, что все дело в моих волшебных руках.

А руки и правда будто заимели свои глаза, свои еще какие-то органы чувств. Каждую зажатую мышцу я будто видела, касаясь тела руками. Люди записывались ко мне за три месяца, чтобы попасть на сеансы массажа. А я не гордилась и помогала, чем могла.

Сыновья окончили школу с золотыми медалями. Мои родители гордились нами и поддерживали так, что жизнь казалась списанной с какого-то иностранного романа.

Несмотря на смутное время, работы у меня было вдосталь. Отошедшие от власти бонзы старели. И массажист им нужен был куда больше, чем популярные в то время манекенщицы. А меня учил сам Лука Ильич! С ним и образования не нужно было бы. Но Борис надеялся, что старый уклад жизни сохранится, и я продолжу работать в его отделении на новой должности. А без образования меня никто бы не оформил.

В конце девяностых Вера и Борис засобирались за границу. Когда я узнала, что мои мальчики, получившие благодаря нашему благодетелю медицинское образование, собираются ехать за ними, опустила руки.