Глава 1 Колдун

Глава 1. Колдун

Я мерно покачиваюсь в седле. Перед глазами только его руки: удивительно светлая кожа, сквозь которую просвечивает голубая сеточка вен, и жесткие, огрубевшие от мозолей ладони. Оружие он держал не раз.

Чувствую, как начинаю заваливаться набок — сил в теле не осталось вовсе, — но он ловко перехватывает меня и возвращает на место. В этот момент грубая ткань его рубахи чуть задирается, и я вижу на запястьях уродливые шрамы. Такие я видела лишь у колодников, которых отец велел гнать от нашего порога.

Я резко оборачиваюсь, и мы встречаемся взглядами. У него пугающе красивое лицо с тонкими, правильными чертами, черные как смоль волосы и пронзительные, холодные серые глаза.

Колодник? Меня только что вырвал из лап Змея колодник?

Все это кажется до абсурда неправильным, только я не понимаю, для кого из нас. Меня, княжну Светлояра, не смогли отбить лучшие батюшкины воины, а этот… справился в одиночку.

В памяти всплывают смазанные картины: Змей насылает на меня тягучий морок, но сквозь пелену скользит черный силуэт. Быстрый, бесшумный, невероятно изящный для лихого человека. «Кто же он?» — бьется в голове тревожная мысль.

И тут же по спине пробегает холодок. Не иначе как чародей.

— Спи, — его серые глаза вдруг вспыхивают.

Он легко касается моего виска, и голова тут же бессильно падает на грудь. Колдун. Проклятый колдун, который выглядит как истинный князь.

Я позорно часто вижу его во снах. Его стальные глаза, бледные руки, длинные, черные как смоль волосы, а еще — этот неотвязный запах грозы и крови.

— Спи, — звучит в ушах, и я расправляю плечи, глядя перед собой, между ушей лошади.

Каждый раз, когда мне снится тот, кого отец велел выслать с позором — человек, чье имя в княжеском тереме запретили произносить вслух, — он будто бы приходит на помощь. Я едва помню его лицо наяву, но чувствую: если бы не это странное наваждение, я бы давно поддалась другим снам — тем, где клубится холодная чешуя и чудится липкий ужас змеиного логова.

— Недолго ехать осталось, княжна, держись крепче в седле! — сквозь мерзкий, моросящий весенний дождь кричит мне Ратмир, батюшкин тысяцкий.

Я верчу головой. Глаза нещадно щиплет, ладони ноют от стянутых поводьев. Мы с верными гриднями в пути уже два дня, скачем почти без отдыха.

Наконец Демьян, старший из разъезда, приподнимается на стременах.

— Вижу! — кричит он, и, кажется, мы все разом выдыхаем.

Вот и закончен долгий путь.

Усталость тут же отступает. Я должна найти отца, который пропал в середине зимы: ушел в эти глухие леса разведывать, что за лихо разыгралось на границе, да так и не вернулся. Все, кто были с ним, сгинули бесследно. Я снаряжала отряд за отрядом, надеясь отыскать хоть след.

Теперь и я замечаю сторожевые огни вдалеке. Под плащом становится теплее при мысли о горячей каше и очаге. Мы переглядываемся с Ратмиром. Старый дядька, учивший меня держать меч, скупо улыбается — он делает это так редко, что на сердце сразу становится легче. Появляется та самая опора, с которой я больше не чувствую себя одинокой девчонкой, вынужденной держать в узде упрямых бояр и беспокойных соседей. Только батюшка с ними справлялся и я надеюсь, что он жив потому что владеет непревзойденной чародейской силой, которую не раз и народу и врагам показывал.

Я вскидываю голову и смотрю на заставу. С капюшона срываются ледяные капли, бьют по лицу.

Какой бы жесткой я ни пыталась казаться перед своими людьми, эти голодные волки за стенами чуют любую слабину. Поэтому я согласна с Ратмиром: местная стража порешит изловленного колдуна при первой же напасти. Как уже не одну невинную душу сгубила их паника.

Я пришпориваю коня. Ближние гридни замечают жест и тоже подгоняют уставших животных.

Тем временем передовой дозор уже ругается со стражниками, в ужасе таращащимися на них со стен.

— Что там? — оборачиваюсь я к Ратмиру.

Тот лишь криво усмехается.

— Да кто ж нас пустит, когда вокруг лихо бушует? Каждого за мертвеца считать будут, прикинувшегося живым.

Тогда я пускаю коня в галоп и последним усилием подскакиваю к запертым воротам. Гридни привычным кольцом окружают меня, но я уже чувствую, как ярость закипает в крови, выжигая остатки той благопристойности, которой меня учили в княжеском тереме.

В конце концов, мы, светлоярцы, привыкли стоять на самом краю — между дикой степью и русской землей. Трусов я, как и батюшка, на дух не выношу.

Откидываю капюшон, подставляя лицо ледяному дождю, и запрокидываю голову к слепому свету факелов на стене.

— Живо открывайте! Я княжна Настасья, а не гостья незваная! Прикажу гридням ворота высадить, а тех, кто меня не пускал, сведу в лес и оставлю с волками жить!

Угроза действует: наверху начинается переполох, скрипят тяжелые засовы.

Я влетаю во двор первой. Внутри — толпа мужиков с рогатинами. Неверные отсветы сторожевых костров пляшут на их лицах, и я не вижу в их глазах ни почтения, ни страха перед княжеской дружиной. Лихо, сгустившееся в лесах, пугает их куда сильнее моего титула.

Я на секунду прикрываю веки. Соберись, Настасья. Ты должна быть достойной своего отца.

Плевать, что никто в меня не верит, считает отмеченной лихом, потому что побывала в лапах Змея.

Пришпориваю коня и бросаюсь прямо к коренастому бородатому мужику в расшитом овчиной тулупе, которого выдает и осанка, и тяжелый серебряный знак старшины на кожаной перевязи.

— Где колдун?! — требую я, окинув мельком заставу: никакого скрученного пленника на дворе не видно.

Убили,— мелькает в голове. — Не дождались.

И тут же сами собой всплывают слова, которые передал гонец. «Земля платы требует»— именно так сказал мой отец, когда меня вернули из лап Змея. То же самое он повторил перед тем, как сгинуть в зимних снегах. Ни в каком другом случае я не бросила бы Красный Яр и не сорвалась бы на заставу по весенней распутице, зная, что того и гляди ударит в спину великий князь Берендей.

— Где он?! — повторяю я уже жестче.

Мужики переглядываются, и вид у них такой, будто они все разом замазаны в чем-то грязном.

— Так сбежал, окаянный! — наконец выдавливает старшина.

И в тот же миг один из моих гридней легко соскакивает с седла, в мгновение ока скручивает мужика и приставляет к его горлу клинок.

Я судорожно вдыхаю.

До сих пор ненавижу этот въедливый запах сырости и железа. Он слишком живо напоминает мне змеиное логово, из которого меня чудом вытащили. Тогда, задыхаясь от ужаса, я дала себе слово стать сильнее, чтобы больше никому и никогда не позволить решать за меня.

Я наклоняюсь из седла, заглядывая старшине прямо в глаза, и шиплю:

— Куда вы его уволокли? Если вы отдали его волколакам до того, как он открыл рот — я эту заставу по брёвнышку разнесу, а вас самих на те же колья посажу! Говори!

Глаза старшины распахиваются от ужаса. Явно не такие речи он ждал от молоденькой княжны, но пограничье не прощает мягкости.

Я выпрямляюсь, и мужик ломается, начиная бормотать:

— На межу… к старому осиннику! Мужики повели… Думали, волки из-за него лютуют…

Я на секунду прикрываю веки, сдерживая злость, и кивком даю знак гридням отпустить дурака. Резко натягиваю поводья, разворачивая коня к выходу, и бросаю отряду:

— За мной!

Отец за такое велел бы высечь всю заставу кнутами. Я никогда не стремилась к жестокости. Может, в том моя ошибка? В детстве мне казалось, что я буду сидеть в светлом тереме и вышивать узоры, пока в десять лет этот мир не показал мне свою звериную пасть. Спустя два года я впервые подняла с земли отцовский меч, а Ратмир показал мне первые приемы.

Один из гридней подхватывает старшину, перекидывает поперёк седла и рычит:

— Путь укажешь!

Мужики шарахаются от противоположных ворот, когда через них пролетает наш отряд. За спиной слышатся испуганные молитвы.

Я проверяю меч в ножнах. Только бы не пришлось его обнажать!

А следом приходит новая мысль: только бы он был жив!И всё равно, что колдун! Он знает хоть что-нибудь про моего отца.

Весь Светлояр уверен, что только князь Микула сумеет изгнать лихо из нашей земли. Сама я хоть и чувствую в крови отзвук колдовской силы, но с отцовским даром она и рядом не стояла — потому мне и не верят, потому и не слушаются до конца.

Я сильнее бью пятками коня. И пусть людям кажется, что я бросилась в этот безумный поход лишь за тем, чтобы укрепить власть, на самом деле я отчаянно мечтаю снова увидеть родное лицо, положить голову отцу на кони и почувствовать, как его тяжелая рука гладит меня по волосам, успокаивая. Так же, как в те дни, когда я только вернулась из Змеева плена, а он бережно отпаивал меня травяными отварами.

Конь срывается в галоп, меня резко подбрасывает в седле. Ледяные капли нещадно хлещут в лицо, капюшон срывает с головы. Порывом ветра уносит ленту, и пшеничные пряди мгновенно прилипают к мокрым плечам.

Но я не обращаю внимания. Успеть. Только бы успеть!

Мои гридни вырываются вперед — негоже княжне скакать в самом авангарде, подвергая себя лишней опасности. Но я чувствую, как чужая, темная сила бурлит за стволами деревьев, отзываясь на нашу тревогу. Там, в темном мареве леса, отчетливо мелькают хищные искры — готова поклясться, что это глаза волколаков, хотя сама никогда их не видела.

Лихо, насланное неизвестным чародеем, с каждым днем становится всё гуще, подбираясь к деревням и городам.

Позади надрывается старшина — он молит богов о спасении, и я понимаю, что мы близко.

Наконец из сумерек выныривает отесанный деревянный столб, вбитый на самой меже, у кромки черного леса.

— Оставьте его там! — вопит старшина. — Не тронут звери колдуна! Он так их скорее угомонит!

— Заткните его! — бросаю спутникам, не оборачиваясь.

Я снова бью коня. Этот человек знает про отца. Кем бы он ни был, а понадобится — я встану между ним и этой лесной гнилью. Хоть так, может, в Светлояре поверят, что княжна — достойная дочь Микулы. Ведь сыновей боги князю не послали, а я… после того страшного лета долго хворала до самой весны, а потом почти два года не произнесла ни единого слова, запершись в своей горнице.

Конь делает последнее отчаянное усилие, преодолевая остаток пути до осинового залома.

Староста с завязанным ртом заходится глухим криком.

— Заткнись! — рычу я. — А то самого здесь оставлю!

На самом деле внутри меня все сжимается от страха. Но я знаю: лучший способ скрыть собственный ужас перед темной ворожбой — выглядеть так свирепо, чтобы никому и в голову не пришло перечить моим приказам. Если бы они только знали, как я панически боюсь любого черного колдовства после встречи со Змеем! Мамки да няньки годами обкладывали меня оберегами, лишь бы отогнать дурной глаз. Но теперь защищать меня некому, кроме меня самой.

Я объезжаю столб, затаив дыхание, боясь увидеть в грязи окровавленные останки или растерзанное тело. Гридни замыкают кольцо, плотной стеной отсекая нас от гибельного леса.

И тут я замираю.

Вдруг наваждение последних лет рассеивается. Я узнаю его лицо — того самого человека, который вытащил меня из логова чудовища.

Он поднимает голову, изможденно глядя на меня тяжелым взглядом, и я с леденящим душу осознанием понимаю: его черты ничуть не изменились за те годы, что прошли с нашей первой встречи.

Он ни капли не постарел. И это значит, что передо мной вовсе не простой человек.

Я останавливаюсь перед ним, и пленник замирает. В его стальных глазах плещется узнавание. А я… я даже не знаю, что чувствую. Так странно смотреть на человека, который преследовал меня во снах, которого я пыталась вытравить из памяти так же, как и проклятого Змея, и к которому меня всё равно необъяснимо тянуло.

— Княжна, — срывается с его разбитых губ.

И тут меня окончательно пробирает — словно ударом грома, молнией. Он узнал меня, хотя я изменилась. Сделала всё, чтобы не быть больше той испуганной, глуповатой девчонкой. Кажется, он видит меня насквозь — слабой, замерзшей, беспомощной.

А потом колдун прикрывает веки, опуская взгляд ниже. И я замечаю, как он цепляется глазами за массивную золотую застежку моего плаща и тяжелую гривну на шее, безошибочно выдающие моё происхождение. Сердце тут же пропускает удар: никакого колдовства — просто наблюдательность.

— Берегись, княжна! — звучит уже жестче, и в тот же миг Ставра, гигантского дружинника позади меня, сшибает с ног нечто тяжелое.

Мой конь шарахается в сторону, вздымаясь на дыбы, а гридни с криками пытаются заслонить меня щитами. Ратмир бросается в самую гущу схватки, оттесняя к кромке леса огромного зверя, сотканного будто из самой ночной тени.

В бледных лучах едва вынырнувшей из-за туч луны блещет сталь и горят хищным, зеленым огнем глаза чудовищ.

Доносящийся из чащи протяжный вой пробирает до костей. Конь храпит, осаживается назад и пытается сбросить меня. Я закусываю губу до крови, вцепляясь в поводья. Я не имею права выглядеть слабой — иначе Светлояр рухнет окончательно.

— Прикажи твоим людям освободить меня! — неожиданно громко выкрикивает колдун из-за моей спины.

Я бросаю на него мимолетный, яростный взгляд. Весь избит, правый глаз заплыл кровью. Да как он вообще собрался сражаться в таком виде?!

— Еще чего!

Я прекрасно помню суровые законы: чародеев цепями держат не ради прихоти. Пока он скован железом, он безопасен. Сердце предательски екает, стоит вспомнить тот давний день, когда этот же человек вынес меня из логова Змея: какими надежными были его руки, как тепло ощущалось его дыхание на моем лице…

— Не сдюжите вы без меня! — упрямо выплевывает он в лицо надвигающейся стае.

И откуда в нем столько наглости?Перед глазами на миг промелькает воспоминание о его прежней силе.

Я передергиваю плечами, отгоняя морок. Я бы отдала всё, чтобы навсегда выжечь из головы воспоминания о том дне! Убедить себя, что я самая обычная девчонка, что Змей не оставил во мне своего клейма, не нашептывал тогда в бреду: «Придет день, и ты всё равно отдашься мне…»Конь подо мной вдруг дико взбрыкивает, выбивая меня из стремян. Ноги и руки на секунду подкашиваются, предательски ослабев от липкого страха.

— Как неуклюже, — ехидно комментирует пленник.

Я вскакиваю на ноги мгновенно, не чувствуя ни ушибов, ни боли в спине.

Да как он посмел?!В ярости я резко оборачиваюсь к нему. Черные, спутавшиеся волосы треплет ледяной ветер, влажные пряди липнут к щекам и ко лбу. Сейчас, бледный и перемазанный землей, он до странности напоминает утопленника или лесного упыря — пусть и с по-прежнему красивым, резким лицом.

Но в следующий миг меня сносит с ног мощным толчком в спину — это Ратмир закрывает меня от бросившегося из темноты волколака.

— Назад, княжна! — отбиваясь мечом, орет старый воевода. — Не смей ввязываться, иначе…

Я прекрасно знаю, чем это грозит. Стоит волку полоснуть меня когтями, и — я начну терять рассудок, дичать, выть на луну, как уже сходили с ума десятки людей в Светлояре. Сначала волхвы пытались исцелить их, потом начали сжигать, чтобы не плодить стаи, а теперь лихо и вовсе забирает приграничные земли целиком.

— Правильно, — раздается из-за спины его насмешливый голос. — Девица беречься должна. Лучше сними с меня цепи, если сумеешь.

Я резко разворачиваюсь к этому нахалу.

— Только так я смогу усмирить их, — добавляет он уже тише, отрешенно глядя куда-то вглубь черной чащи, будто выискивая там невидимого врага.

Сердце пропускает страшный удар. Он что… правда признается? Он сам наслал на нас эту напасть?Я замираю в шаге от него, вглядываясь в избитое лицо, пытаясь разгадать чужую ложь. Врёт он, чтобы выторговать свободу, или действительно знает то, чего не знаем мы? И то, и другое не делает ему чести.

В этот момент звон стали за нашей спиной начинает стихать. Гридни перекрикиваются, докладывая, что твари отступили обратно в бурелом.

Колдун не сводит с меня тяжелого, пронзительного взгляда.

— Я рад, что ты снова говоришь, Настасья, — тихо произносит он. — Но геройствовать тебе пока рановато.

От этого спокойного тона внутри всё срывается с цепи. С размаху я бью его по щеке — звонко, от всей души, сама не понимая, как рука сорвалась с места.

— Вспомни, с кем разговариваешь! — вырывается у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

Пленник под моим ударом безвольно повисает на железных цепях.

А в тот же миг тяжелая ладонь Ратмира опускается мне на плечо, оставляя на мокрой ткани походного плаща отчетливый, липкий след чужой крови.