Поэма

Оставив ветхий отчий дом,

Иван с одним шагал мешком.

Его дорога сквозь поля

Вела в чудесные края.

Вдали, сквозь утренний туман,

Манил неопытный обман:

На фоне неба, как венец,

Возник сияющий дворец.

То был богатый городок,

Где сходится путей клубок.

Его высокие мосты

Смотрели с гордой высоты.

Кованых башен кружева

Едва скрывала синева.

Иван свой быстрый шаг ускорил,

Он с вольным ветром в песнях спорил.

В кармане пусто, ни гроша,

Но пела юная душа.

Он к городским вратам пришел

И в город радостно вошел.

Пред ним открылась мостовая,

На солнце гранями играя.

Дома из камня тут стоят,

Колонны выстроились в ряд.

Цветут на улочках сады,

В фонтанах — зеркало воды.

Иван не смел глаза поднять,

Пытаясь эту стать обнять.

Где каждый камушек блестит,

И каждый дом собой манит.

Он из деревни, из глуши,

Сюда примчался для души.

Тут нет коров, тут нет свиней,

Тут сказка для простых парней.

Повсюду слышен стук подков,

И говор разных голосов.

Коляски мчатся по камням,

Подобно сказочным ладьям.

Внутри сидят, как божества,

Творцы земного торжества:

В шелках, в бриллиантах и в мехах,

С улыбкой властной на губах.

Купцы, дворяне и князья —

Одна великая семья.

Они кивают не спеша,

Блестящим воздухом дыша.

Напудрен тонко каждый нос,

И не видать нигде здесь слез.

Тут нет печали и нужды,

Тут нет болезней и вражды.

Иван на них смотрел вослед,

Не зная горя или бед.

«Как хороши они собой! —

Подумал парень молодой, —

Их благородство на лице,

Они живут в своем дворце.

Наверно, мудрость в них живет,

Что освещает весь народ!»

Он верил искренне, сполна,

Что эта жизнь добра полна.

Что стоит только захотеть,

И можно птицей полететь.

Что стоит лишь прилежным быть,

Чтоб уважение добыть.

Везде смеются господа,

И не стучит в их дверь беда.

Гуляют дамы под зонтом,

Играет музыка кругом.

Играют скрипки по утрам,

Хвалу неся своим творцам.

Вдоль улиц — лавки и ларьки,

В них булки, ткани, башмаки.

Заморских вин стоит рядок,

И свежих пряностей мешок.

Проходят мимо патрули,

Чтоб люди в мире жить могли.

Жандармы статные идут,

И охраняют местный труд.

Мундиры синие на них,

Нет стражей более лихих.

Иван глядит на их мундир,

Считая: вот он, ориентир!

Они — закон, они — стена,

В них справедливость так сильна.

А чуть поодаль, за углом,

Сверкает вывеской свой дом —

Газеты местной главный штаб,

Где трудится не жалкий раб,

А журналист, мыслитель, свет,

Творец невиданных побед.

Иван в окно газет смотрел:

«Вот это истинный удел!

Они несут народу весть,

Храня достоинство и честь.

Они несут в народ слова,

Их мысль всегда во всем права!»

Так шел он улицей прямой,

Любуясь яркой кутерьмой.

Эйфория в его крови

Плескалась морем из любви.

Ему казалось, город сей

Спасет заблудших всех людей.

Что нет здесь фальши, нет здесь зла,

Лишь только светлые дела.

Здесь каждый честен и богат,

И каждый каждому здесь брат.

Сияло солнце в вышине,

Подобно сказочной стране.

Вдруг расступился ряд домов,

Освободившись от оков.

И вот на площади большой,

Где люди ходят всей толпой,

Возник величественный храм,

Но не богам, а сундукам.

То Банк стоял во всей красе,

Известный в этой полосе.

Колонны мраморные в ряд

О силе власти говорят.

Гранитный цоколь, медь и сталь,

На стеклах — прочная эмаль.

Огромный купол золотой

Парит над шумной мостовой.

Сюда стекают хрустали,

Богатства матушки-земли.

Здесь обитает капитал,

Что править всем на свете стал.

Иван застыл, открывши рот,

Глядит на банковский оплот.

«Какая мощь! Какой размах!

Здесь деньги сеют, как в полях.

Наверно, мудрые мужи

Хранят здесь верные гроши,

Чтоб бедным ссуды выдавать,

Чтоб край родной свой поднимать!

О, если б только я здесь мог

Переступить стальной порог!

Считать бумаги и рубли,

Чтоб капиталы здесь росли!

Служить системе, как струна,

Чтоб процветала вся страна!»

Он представлял свой кабинет,

И как он модно приодет.

Как он выходит на крыльцо,

Имея важное лицо.

Как клерки кланяются вслед:

«Иван, вы наш авторитет!»

Потом он вспомнил мать, отца,

Худого, бледного мальца —

Братишку младшего в селе,

Что спит на стылой, злой земле.

«Я заработаю деньжат,

И будет каждый в доме рад!

Куплю корову, дам зерна,

И мать не будет так бледна.

Здесь заслужил — и получай,

Работай честно, не скучай.

Не то что дома, в тишине,

Где плачут люди при луне.

Где пот и кровь уходят в прах,

Оставив только боль и страх.

Здесь все по правилам, по чести,

Не нужно лести или мести.

Здесь труд в почете, ум в цене,

Я докажу, что я вдвойне

Способен к делу прикипеть,

Я не позволю им жалеть,

Что взяли парня из села!

Моя душа во всем светла!»

Он кулаки свои сжимал,

И в грезах к звездам улетал.

Он был так чист, он был так юн,

Как свежий, радостный бурун.

Его эйфория цвела,

Она по венам ввысь текла.

Ни тени горя, ни обид

Он в этом городе не зрит.

Любовь ко всем, ко всем добро,

В груди пылает серебро.

Он шел, вдыхая благодать,

Готовый мир весь обнимать.

Готовый душу положить,

Чтоб в этом светлом месте жить.

Вдруг медный колокол пробил,

И шум на площади застыл.

Разлился звон на площадях,

Отозвался в людских сердцах.

То звал народ Великий Храм,

Воздвигнутый на диво нам.

Из белых камней сложен он,

Резьбой искусной оплетен.

Сверкает крест на солнце ярко,

А в алтаре от свечек жарко.

Сюда сбирается народ,

Здесь каждый очищенье ждет.

Иван в толпе шагнул вперед,

Глядит — Священник в Храм идет.

Одет он в бархат и парчу,

Подобно сытому грачу.

Живот огромный, как гора,

Свисает тучно от нутра.

На пальцах перстни так блестят,

Что ослепляют всякий взгляд.

Щека нависла над щекой,

А взгляд холодный и мирской.

Он еле дышит от еды,

Вкушая сладкие плоды

Чужих даров, чужих щедрот,

Не зная собственных забот.

Чревоугодник и гордец,

Скрывался под сутаной лжец.

Но наш Иван не видит зла,

Душа надеждами светла.

В его глазах Священник сей —

Отец для немощных людей.

Заступник, пастырь, проводник,

К чьим стопам свет небес приник.

Священник медленно ступает,

Толпа в почтеньи замирает.

И вдруг, из уличной пыли,

Сползая с каменной земли,

К ногам Владыки пал старик,

Издав невнятный, хриплый крик.

В лохмотьях грязных, в синяках,

Неся в глазах смертельный страх.

Безногий, жалкий инвалид,

Чей вид о горестях вопит.

Он тянет руки за монетой,

Прося о кротости воспетой:

«Подай, святой отец, молю!

Я с голодухи смерть терплю...»

Священник вздрогнул, покраснел,

На нищего с презреньем зрел.

В глазах блеснул жестокий гнев —

Как будто потревожен лев.

Сапог сафьяновый поднес,

И пнул калеку прямо в нос.

«Пошел вон, грязный оборванец!

Ты портишь храмовый румянец!» —

Брезгливо бросил пастырь вслух,

И гордо выпятил свой дух.

Толпа молчала, пряча взор,

Приняв как должное позор.

Иван застыл. Какой удар!

Померк вокруг чудесный жар.

Он видел злобу и пинок,

Он видел нищего у ног.

Но разум быстро подсказал:

«Наверно, нищий сам нахал!

Наверно, грешник он и вор,

И заслужил такой укор.

В таком прекрасном городке,

В благополучия венке,

Не может быть жестокой лжи!

Ты этот случай отложи».

Унынье шепчет без конца:

«В чужие не стучись сердца».

Закрой глаза на чью-то боль,

Играй свою благую роль!»

Иван вздохнул, отвел глаза,

Хотя в груди скреблась гроза.

Он улыбнулся вновь мечтам,

И зашагал навстречу дням.

Он сделал первый, ложный шаг,

Не зная, где скрывался враг.

Настал рассвет, прозрачен, чист,

Иван, как новый белый лист,

Одежду лучшую достал,

С улыбкой перед дверью встал.

Он к Банку держит верный путь,

Чтоб в мир богатства заглянуть.

Он верит: здесь оценят пыл,

Что он в груди своей скопил.

Врата тяжелые блестят,

Впуская всех, кто здесь богат.

Внутри ковры и полумрак,

Иван заходит, как простак.

Сидят за стойками писцы,

Доходов счетные жрецы.

Считают золото, шуршат,

Как будто тайно ворожат.

В их лицах — холод и расчет,

К деньгам одним у них почет.

К ним подошел Иван несмело,

Чтоб предложить для банка дело.

«Я из деревни, господа,

Искать приехал я труда.

Могу считать, могу писать,

Готов системе жизнь отдать!»

Поднял глаза один делец,

Сидящий в кресле, как гордец.

Смотрел презрительно в лорнет:

«Для мужиков здесь места нет.

Ты кто таков? Каких кровей?

Где письма от твоих друзей?

У нас сидят сынки господ,

А не какой-то жалкий сброд.

Здесь кумовство — закон святой,

Иди отсюда, брат, домой.

Здесь алчность правит свой парад,

Тебе никто не будет рад».

Иван краснеет от стыда,

Ему отказано. Беда...

Ушла из сердца теплота,

За дверью — снова суета.

«Быть может, Банк — не мой удел,

Я слишком высоко взлетел.

Пойду в Газету, там умы,

Спасают общество от тьмы...»

Вот дом печатный, вот крыльцо,

Иван трет влажное лицо.

Заходит в шумный кабинет,

Где дым стоит от сигарет.

Главред сидит, скрипит пером,

Своим завистливым нутром.

Кому-то славу он купил,

Кого-то ложью погубил.

Иван сказал: «Я к вам пришел,

Я слог изящный здесь нашел.

Я правду в массы понесу,

От лжи я город сей спасу!»

Главред в ответ поднял глаза:

«Кому нужна твоя слеза?

Какая правда, милый друг?

Ты посмотри-ка все вокруг!

Нам платят те, кто наверху.

Мы пишем только чепуху

О том, как знатен их наряд,

И как их каждый видеть рад.

Завидуй им и восхваляй,

Проблемы бедных умаляй.

Пиши: «Хозяин здешний прав»,

У бедных — лишь преступный нрав.

Мы льем елей в умы людей,

Чтоб не рождалось бунтарей.

Согласен врать — садись, пиши.

Не хочешь — к выходу спеши».

Иван отпрянул, как от змей.

«Нет, не предам души своей!

Я не продам свой честный глас,

За ложь, что льется тут у вас!»

Он выбегает на простор,

Минуя каменный забор.

А в небе тучи собрались,

Дождем холодным прорвались.

Иллюзий первых тает дым,

Был город светлым, золотым,

Теперь он сер и мрачен стал,

Свой страшный показав оскал.

Но жить-то нужно, хлеб жевать,

Нельзя так просто пасовать.

Идет Иван туда, где власть,

Где не дадут совсем пропасть.

Он к Жандармерии спешит,

Хоть сердце горестно щемит.

Мундиры синие мелькают,

И страх в прохожих вызывают.

Внутри — тяжелый запах щей,

Следы поломанных вещей,

И крик из камеры глухой —

То плачет кто-то за стеной.

Сидит начальник, грузен, зол,

Ударил кулаком об стол.

В глазах его застывший гнев,

Он смотрит хищно, словно лев.

«Ты кто такой? Чего стоишь?

Чего уставился, глупыш?»

Иван ответил, чуть дыша:

«Мне б службу... нет ведь ни гроша».

Начальник сплюнул на порог:

«Ты с виду крепок, паренек.

Нам нужен писарь-посыльной,

Садись вон там, за той стеной.

Носи бумаги, не зевай,

И рта при нас не разевай.

Тут не до нежностей, пойми,

Мы правим жестко над людьми».

Ивану дали стол в углу,

Чернила, перья и иглу,

Чтоб шить дела, бумажный тлен,

Вкушая горечь здешних стен.

Проходят дни, и видит он:

Тут не работает закон.

Здесь правит лишь дубьё и кнут,

Тут невиновных нагло бьют.

Жандармы, полные греха,

Смеются злобно: «Ха-ха-ха!»

Они смакуют чей-то стон,

Поправ и совесть, и закон.

Однажды вечером, в тиши,

Когда не видно ни души,

Остался в комнате Иван,

Скрывая в сердце ураган.

Из коридора слышен глас,

Там двое пили в поздний час.

Беседа тихая текла,

Ивану душу обожгла.

«Ты помнишь старого Петра?

Что бунтовал позавчера?

Его семью пустили в пыль,

Какая страшная здесь быль...

Да, дочку барин увидал,

В свою усадьбу приказал

Доставить силой, в темноте,

Сломив девчонку в нищете.

Над ней глумились до утра,

А после выгнали с двора.

Отец в отчаянье бежал,

Священнику всё рассказал.

Надеялся найти ответ,

Услышать пастыря совет.

Но пастырь барину служил,

Его грехи всегда кропил.

За деньги отпускал он блуд,

Творя неправедный свой суд.

Услышав дерзость от Петра,

Подумал пастырь: «Смерть скора».

Он обвинил отца во лжи,

Крича жандармам: "Завяжи!"

Мол, богохульствует мужик,

К церковной ереси привык.

Петра схватили в тот же миг,

Не спас его истошный крик.

Священник ересь приписал

И на костер его послал.

В огне сгорел несчастный Петр,

А барин был ретив и бодр.

Он землю их себе забрал,

Семью на каторгу согнал.

Мужчин отправили в забой,

Где смерть стоит над головой.

А женщин, мать и дочерей,

Отдали в дом иных страстей.

В бордель, что скрыт от глаз людских,

Для развлечений городских.

Там знать надменная сидит,

И похоть грязная царит».

Умолкли двое. Тишина

Звенела, ужасом полна.

Иван не смел и сделать вдох,

Как будто в мире умер Бог.

Иван сидел, белее мела,

Душа внутри оледенела.

Такой жестокости глухой