Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации

Автор благодарит Российский союз профессиональных литераторов

© М. Тухватулина, текст, 2026

© А. Маркина, обложка, иллюстрации, 2026

© Формаслов, 2026

Высказанный мир Марии Тухватулиной

Читая рукопись в ее начальной, еще безымянной стадии, я ловил себя на мысли, что поэзия Марии Тухватулиной обладает редким в наше стремительное время свойством – она заставляет остановиться, замереть и почувствовать тяжесть времени. Время – с его бесконечным течением, сменой сезонов, вехами церковного календаря, рубцами личных дат ощущается здесь физически: в тающем снеге за окном, в истлевающих записках от старых друзей, в бое часов в ночной тишине. Стихи «Облачного букваря» – это попытка уловить и расшифровать неуловимый шрифт времени, в котором смешались боль утрат и надежда.

 
Полынь, пастушья сумка, лебеда…
Весь мир живет извечною надеждой.
Бывает неотвратною беда,
Но ведь и счастье тоже неизбежно.
 

Пространство книги держится на двух опорах: глубокой укорененности в мировой культурной традиции и пристальном внимании к мимолетным деталям быта. Это мастерски организованное пространство, где слова не кричат, а звучат, обретая ясность и позволяя увидеть вечное в сиюминутном, а библейский или античный сюжет – в городском пейзаже.

 
До весны полгода – ждать еще и ждать.
Зерна на ладони: три, четыре, пять.
Посреди ноября выцветают гудки телефонов
и черты фонарей.
Называйте меня
Пер-се-фо-ной.
 

Мифологические сюжеты об Эвридике, Персефоне, сказочные архетипы Колобка или повзрослевшей Алисы оживают в этих стихах не как литературные цитаты, а как матрицы для осмысления современных трагедий и событий. Брэдбери, Набоков, «три стены да четыре стороны» ноябрьского бытия существуют в одном измерении, потому что говорят об одном – о любви, разлуке, вере и памяти. Память – «основа всего, всего сущего хорда» – еще одна ключевая тема книги. По Тухватулиной, память – это и тяжкий груз, и единственная защита от распада. Детство, «пахнущее елочными иголками и мандаринами», первая любовь, лица ушедших – все это не просто вспоминается, а заново проживается в стихах, обретая хрупкую, но спасительную вечность. Высказанный Марией Тухватулиной мир рождается на пересечении искреннего голоса и чуткого слуха и становится достоянием каждого, кто способен его услышать.

С помощью «Облачного букваря» Мария говорит с нами о том, как оставаться человеком «в метельной ночи», как находить силы ждать чуда, когда «разлука с чудесами» становится привычным состоянием. Ее стихи трагичны, но не безнадежны. В них живет убеждение, что даже сквозь самую густую тьму обязательно пробьется луч – будь то свет Рождественской звезды или простое человеческое «здравствуй». Пожелаем Марии, чтобы ее «Облачный букварь» был внимательно прочитан и по достоинству оценен.

Александр Переверзин

Почерк времени

Билибинское

 
Чего боишься – то тебя и манит.
Огарок свечки в штопаном кармане,
Собрать в платочек крошки кулича.
Когда запьешь живою из ключа,
То мертвая польется сквозь воронку.
 
 
Чего желала – то тебя и сгложет,
Раз милый морок был тебе дороже,
Чем мир живых. Деревья обступают.
Как крашенку, с души обколупают
Что нажито. Где рвется, там и тонко.
Что отпустила – то с тобой навечно:
Родной очаг, мальчишка бессердечный…
Так вьется нить волшебного клубка —
Все дальше в лес, тропою колобка,
Пока из рук не выскользнет концовка.
 

Псалом 22

 
Что в Сочельник снегом не засыплет,
То в апреле ветром унесет.
Слов не разобрать под слоем пыли:
«Аще бо», «ничтоже мя», «пасет».
Что еще? – Присяду у окошка,
По странице пальцем проведу…
Там, где рос зелененький горошек,
Год шальной посеял лебеду.
Но летят над реками, лесами
Лебеди. С тоской домашний гусь
Смотрит вслед. В разлуке с чудесами
Я хотя бы зла не убоюсь.
 

24.03

 
…За всех еще, с кем слушала «Пикник»,
С кем в юности ходила на концерты.
Подснежник, чуть проклюнувшись, поник,
Весна моя жива на 5%.
Но плеер, что разрядится вот-вот,
Одну и ту же крутит нынче песню.
И тот, кто без звезды над головой,
Сквозь тьму пройдет
И в вечности воскреснет.
 

«Что происходит с нами в ноябре…»

 
Что происходит с нами в ноябре
Помимо кутерьмы обмена снами?
В гирляндами увешанной норе
Пережидать разлуку с чудесами,
Остывший чайник снова вскипятить,
Коту насыпать «вискаса» побольше,
Стоять, проснувшись около пяти,
У мерзлого окна. Какой хороший
Сюжет приснился. Будто никому
Снег первый не становится последним,
Следы не устремляются во тьму.
Меж крайностей разжиться чем-то средним,
Без тех, по ком скучаешь в ноябре,
Со всеми, кто откликнется в Сочельник.
За стеклами меж мутных фонарей,
Двор сторожащих, – ангел на качелях.
 

Богоявленье

 
Река не замерзала: полынья —
Как зеркало небес, сквозная рана.
Пока не поздно – прочь от воронья,
От дел чужих, от синего экрана,
Чтоб чувствовать, что время потекло
Не вспять, но неудобным новым руслом,
Чтоб лезвие ли, острое стекло
В нем стало Словом, сказанным по-русски.
 
 
Там ангел перережет провода,
Задернет золотую занавеску.
И в тишине, наставшей навсегда,
Блокадный хлеб запьет водой крещенской.
 

«Большая вода отступила…»

 
Большая вода отступила,
но возле обочин стоит, —
наевшись дорожною пылью,
все реки стекают в Аид,
с приходом весны опустевший,
как сердце дожившего до.
В садах расцветают черешни,
умытые этой водой.
Что с неба слетающим звездам
до шороха ветхих страниц?
Хранят еще теплые гнезда
скорлупки пасхальных яиц.
 

«Весна – шальное время перемен – земная ось дала заметный крен…»

 
Весна – шальное время перемен – земная ось дала
заметный крен.
Ждут солнышка брусчатка площадей, упавший
в землю – стало быть, ничей —
каштана плод, бездомный драный кот.
Нам бесприютно здесь и без наркот…
Мы зимовали вместе как могли, ночами тычась
в пятые углы.
Мы в окна забывали посмотреть – и в комнату
заглядывала Смерть.
Костлявый перст накладывал табу на право
выбирать свою судьбу.
Бездонна сфера грозных высших тайн.
Я все твержу: «Восстань, душа, восстань».
Как в рацию: «Услышь,
услышь,
услышь.
Нас звезды дразнят вслух, пока Ты спишь».
Покуда не привык стыдиться слез, ищу ответ
на каверзный вопрос.
Мне кажется, весенний первый дождь оплакивает
нежно чью-то дочь,
ладонь целует чьей-нибудь вдовы, иссякнувшим
черпнет своей воды.
А ветер, протыкающий пальто, жалеет
засыпающих вальтом
в последний раз,
подует – жжется йод.
Пора вставать – мы знали наперед.
Побудь же обесточенной, пустой —
от хрустнувшей снежинки до Страстной.
 

Почерк времени

 
Записки от старых друзей
Истлеют – но не до конца.
Ты в памяти носишь музей,
Он четче на пальце кольца.
Как будто любой календарь
Готов перепутать листы.
Вот Пасха, а вот Коляда,
Вот ближнего время простить.
У времени почерк врачей,
Который так трудно понять,
А в доме все меньше вещей,
Которые старше меня.
 

«Как высоко ворона вьет гнездо…»

 
Как высоко ворона вьет гнездо —
Из глины, веток, ветоши замшелой.
Сервизом разживаться не резон —
Брошюрным переплетом Мэри Шелли
Утешится хозяйка. Ветер нес
Цветные лоскуты – все мимо, мимо.
Учуяв вора, лает чей-то пес,
Но гость ночной прослыл неумолимым.
 
 
Что человек с любовью собирал —
Салфетки, блюдца, детские рисунки —
Все признаки уюта и добра
Он унесет в большой беззвездной сумке
И сохранит в чулане до поры,
До времени небесной барахолки.
Постой, душа – стеклянные шары,
Смолистый запах елочных иголок.
 
 
Ты знала, что другие есть края,
Где цитрус солнца соком так и брызжет
На пыльных блюдец круглые края,
На залежи тряпья и старых книжек?
Как будто бы изъятием зимы
Решаются извечные вопросы:
Придешь просить у вечности взаймы,
А на порог не пустят с красным носом.
 
 
Как будто наблюдают свысока —
Как бережем, впустую тратим силы,
Пока не переполнится стакан,
Покатятся по снегу апельсины.
 

Снег в окне

 
Наступленье зимы – как невинный предлог
для строки.
Не придет, нам казалось – и вот замело, зазвенело.
Слышишь, дети ликуют. Сквозь стекла глядят
старики:
ждут, что будет звезда.
От нее до воскресшего тела
меньше взмаха крыла. Это время пойти в магазин.
Всякой много халвы, но прилавок не помнит
кофейной.
Керамический ангел – на елку б его водрузить,
любоваться, беречь от разбойничьих лап котофея.
Или просто вино – для того, кто увидит в окне
то ли слабенький свет, то ли отблеск чужого
салюта.
 
 
Мир, казалось бы, гибнет в котором по счету огне,
но в метельной ночи вновь волхвы погоняют
верблюда.
 

«Потому что, Господи, нынче Рождество…»

 
Потому что, Господи, нынче Рождество,
Я себя и вечности чувствую родство.
Будто в детстве – сказочно елочка горит,
Но шуршат настойчиво в ночь календари.
 
 
А за занавеской ангел без крыла.
У него есть дудочка, у меня – юла.
Только не заладилась странная игра.
Что до райской музыки – поздно помирать.
 
 
Ангел в белых варежках сядет на сугроб.
Бармен в чашку капает розовый сироп.
У тебя есть скрипочка, у меня – стихи.
Но не можем выступить – или не хотим.
 
 
Слышно – сердце мечется, а мороз скрипит.
Ангелы истерику держат на цепи.
Время милосердия: вот моя душа —
Две ириски, искорка, полкарандаша.
 
 
Потому что, Господи, как ни назови,
Пузырьки шампанского у меня в крови:
Будто свитер колется, а его не снять.
Каждому забытому – ласкового сна.
 
 
Все салюты пущены ввысь под Новый год,
В Рождество без песенок водят хоровод
Ангелы и прочие. Баюшки-баю.
Как умею верую, как могу люблю.
 

«Когда уже не веришь в волшебство…»

 
Когда уже не веришь в волшебство,
То Новый год – не более чем дата.
Когда же ты отыщешь праздник свой
В сугробе из лежалых комьев ваты —
От зайца шоколадный Дед Мороз,
Колючий свитер, связанный бабулей?
Как будто в сказку верили всерьез,
А нас потом жестоко обманули.
Развешанной по дому мишуре
Не заслонить того, что пред глазами.
Смолистой ветке, рыжей кожуре,
Словам, которых снова не сказали,
Дано украсить, но не починить
Реальность, раздербаненное сердце,
Но меж времен протянутую нить
Нащупать – как у печки отогреться.