Глава 1

Весенний ветер весело играл тучами на ярко‑синем небосводе, майское солнце жонглировало солнечными зайчиками, которые резвились в серых волнах Невы, бились вместе с водой о гранит набережных, прыгали по мостам и разбивались на тысячи брызг в окнах горожан. Тепло оседало в укромных дворах Петроградки, распускали свои звёздные головы нарциссы, заботливо посаженные местными дамами с седеющими локонами. В Петербург, наконец, царственно вкатила весна!

Даже суровое здание следственного комитета сегодня выглядело нарядным, оттого что солнечный свет буквально закутал его в своём покрывале и со всех сторон проникал внутрь. В одном из кабинетов двое мужчин спокойно беседовали; один из них, судя по погонам, был высоких чинов, а второй, в дорогом деловом костюме, с короткой седой бородкой, был адвокатом.

– И ты пойми, я бы не стал просить за кого‑то чужого, – адвокат отпил янтарный настой чая. – Я люблю, чтобы сами добивались, но в этом случае ситуация просто патовая. Глафира – девочка упрямая, если ей что‑то залезло в голову, то вытащить это оттуда просто невозможно, пока оно там само не умрёт. Мама и папа её думали, что она закончит юридический, поработает два‑три года юрисконсультом, потом успешно пристроится замуж – и их проблемы закончатся. Так нет, она поработала советником в одной фирме, потом адвокатом и решила, что ей скучно, а она должна приносить пользу людям. Поэтому решила работать следователем, – адвокат хлопнул по столу ладонью.

– Так что плохого‑то в этом? – усмехнулся его собеседник.

– Да ничего хорошего! – воскликнул адвокат. – Её мама будет теперь лежать с сердечным приступом, терзать её папу переживаниями. Папа будет дёргать меня, потому что я – лучший друг и других знакомых в нашей сфере у него нет. – Лев Исаевич всплеснул руками. – У них хорошая семья, мама и папа Глафиры преподают: она историю, он химию. Ну, точнее, мама раньше преподавала, сейчас даёт частные уроки и домохозяйничает. Брат старший – великолепный адвокат, с ним проблем нет.

– По уголовным? – вскинул брови начальник следственного комитета.

– Да кому нужна эта неспокойная жизнь. У меня он трудится, прекрасно ведёт административки, не гоняется за крупными лещами, а шикарно сшибает по мелочи. – Лев Исаевич махнул рукой. – Только эта девочка не даёт семье покоя. Поэтому пристрой ты её куда‑нибудь, чтобы она побарахталась и попросилась обратно домой. Я её знаю, она звёзд с неба не хватает, не особо умна, середнячок, но старательна. Она сломается через полгода, я уверен.

– Слушай, ну можно в области поспрашивать, – пожал плечами Василий Степанович.

– Вася! Я же не хочу её маме устроить сердечный приступ сразу до больницы. Деточка живёт с мамой и папой и нужно оставить её дома, но дать попробовать себя в роли следователя. Семья кристальная, всё у них образцовое, мы с её папой ездим на рыбалку. Мне не нужны проблемы с её мамой. Иначе она перестанет отпускать на рыбалку её папу.

– Ох, Лёва… задача… – вдруг лицо Василия Степановича просветлело. – Слушай, а давай её ко мне.

– Вася, я удивляюсь, как ты дослужился до таких красивых погон, – снова хлопнул ладонью по столу Лев. – Я тебе говорю, что она хочет быть следователем.

– Ну и прекрасно! Я сейчас буду заведовать отделом следственного комитета, почти центральный район, а там одна местная следачка пошла в декрет.

Лев сцепил пальцы и потряс ими:

– Вася, это другой разговор. Это же намоленное место, может, и наша забеременеет и наконец успокоится. И все будут счастливы.

Судьба Глафиры была решена, и мужчины переключились на более насущные проблемы, так как оба были заядлыми рыболовами, но эта весна не давала им и дня, чтобы выбраться на природу.

***

Солнце уже вытягивало свои лучи из‑за горизонта, начинало бродить по окнам, будило птичьими голосами улицы. Подъезд небольшого дома мирно дремал, хотя иногда распахивалась дверь, и на работу выбегали особо ранние пташки. Дворник мёл внутренний двор дома и приветливо скалился золотыми зубами знакомым лицам в ответ на пожелание доброго утра.

– Здравствуй, Митя, – сказала чопорного вида пожилая дама, которая вышла из подъезда и остановилась, глядя на небо.

– Здравствуйте, Виктория Карловна, – чуть наклонил голову дворник.

– Что, нынче дождя не будет? – спросила она.

– Нет, Виктория Карловна. Спина ещё никогда не позволяла синоптикам меня обмануть.

В этот момент из подъезда выскочил очередной жилец и, не разбирая дороги то и дело посматривая на часы, побежал вперёд.

– Ему бы котелок, уши чуть подлинней… вылитый белый кролик.

– Вы читаете Льюиса Кэрролла? – дама удивлённо приподняла бровь.

– Разумеется, я же питерский дворник, и Кэрролла я читаю в подлиннике, – сверкнул зубами дворник Митя. – Ох, Виктория Карловна, как же было хорошо, когда все друг друга знали. А теперь что ни день, то новое лицо. Только вчера заехали новые, – опершись на метлу, с досадой сказал Митя.

Дама недовольно сложила гармошкой тонкие, аккуратно прокрашенные помадой губы и изрекла:

– Что ж, старики уходят, прослойка общества с достатком желает смотреть из своего окна на старый Петербург, а те, кто не может осилить ремонт и коммунальные услуги, готовы продать фамильные гнёзда и перебраться куда‑нибудь типа Кудрово или Девяткино. Одно название уже говорит само за себя, – фыркнула женщина и ступила на асфальт.

– Да, беспокойно как‑то стало, – посетовал дворник.

Виктория Карловна махнула в его сторону рукой, затянутой в тонкую гипюровую перчатку, поправила аккуратную шляпку и пошла прочь, но в этот момент весь двор и подъезд окрасились истерическим женским криком. Дама замерла на месте, у дворника даже выпала метла из рук, и они оба подняли головы.

– Митя, что‑то случилось, – беспокойно сказала Виктория Карловна.

Крик повторился, окна в доме начали открываться, сонные лица людей озирались вокруг, а потом с немым вопросом смотрели на дворника.

– Что у вас происходит? – строго спросил мужчина со второго этажа. – Дворник, почему кричали?

– Милый мой, ну откуда я могу знать, почему кричали. Сейчас разберёмся, – вяло отмахнулся Митя.

Дверь углового подъезда распахнулась, со всей силы впечаталась в стену, из тёмного проёма выскочила женщина в пижаме и босиком спустилась по каменным ступеням. Она смотрела вокруг дикими от ужаса глазами, сжимала руки в кулаки, нервно оглядывалась, потом сфокусировала свой взгляд на Мите и сказала:

– Помогите мне, у меня в квартире мёртвый мужчина!

***

Глафира долго не могла понять, в чём ей идти на работу. Она полвечера безуспешно перебирала свой гардероб. Девушка прикладывала к себе и платья, и брючные костюмы, и джинсы, но всё было не то. Всё было какое‑то слишком яркое, не могла же она заявиться в первый рабочий день разодетая как попугай. Наконец она выбрала длинную юбку и строгую блузу. Ей казалось, что именно в таком виде она произведёт хорошее впечатление. Но когда она плелась в ванную комнату, то увидела, что её мама уже колдует над гладильной доской.

– Ма, ты чего делаешь? – подозрительно спросила Глаша.

– Воробушек, лети в душ, а то опоздаешь, – не отрываясь от своего занятия, сказала Людмила Вячеславовна.

– Ма! – с нажимом сказала Глаша.

– То убожество, которое ты хотела надеть, я дисквалифицировала. Вчера я приобрела тебе чудный брючный костюм серого цвета, он будет тебе очень кстати. И неброско, и отлично подчёркивает фигуру.

– Ма, я не на подиум иду. А на работу.

– Как знать, – ухмыльнулась мать. – Воробушек, шевелись, сейчас папа проснётся, и я буду заниматься его сборами.

Глафира вздохнула и не стала утруждать себя утренними спорами. Прохладная вода быстро смыла сонливость, плотный завтрак под неторопливую мамину болтовню окончательно разбудил непривыкшую вставать в такую рань девушку, и вдруг Глафира, стоя перед дверью, осознала, что сейчас она перешагнёт порог отчего дома, и жизнь её совершенно поменяется.

– Ты чего застыла? – спросила стоящая за спиной Людмила.

– Тебя жду, – не меняя выражения лица, сказала Глаша.

– Зачем? – нахмурилась мать.

– Ну, ты одежду мне выбрала, завтрак сделала, до работы не пойдёшь провожать? – съязвила девушка.

В этот момент снаружи раздался тот самый крик, который так обеспокоил жильцов дома на Малом проспекте Петроградской стороны.

– Что это? – застыла Людмила.

– Не знаю, сейчас гляну.

– Глаша, нет. Надо вызывать полицию, – мать бросилась к двери.

– Ма! Считай, приехала не то что полиция, а следственный комитет, – хмыкнула Глафира и мгновенно ретировалась за дверь, не давая матери перекрыть ей выход.

Глаша быстро спустилась, слегка цокая каблуками по каменным ступеням. Она выбежала во двор и увидела, что спиной к ней стоит женщина в пижаме.

– Митя, что случилось?! – крикнула Глаша.

– Je sais pas, – ошарашенный Митя кивком головы показал на женщину. – Не знаю, вот дама плачет и помощи просит.

Глаша осторожно подошла к незнакомой даме, обошла её, так чтобы та могла видеть девушку, и улыбнулась.

– Здравствуйте. Я Глафира. Что случилось?

– Там, там, – женщина судорожно хватала воздух ртом и бессвязно тихо говорила. – Там, у меня дома…

– Что там?

– Там, там.

– Виктория Карловна, доброе утро, – Глаша улыбнулась старушке. – Приглядите за дамой, пожалуйста, – она посмотрела на дворника. – Митя, пойдём посмотрим, что там. Ты же знаешь, из какой она квартиры?

– Они вчера заехали только. В бывшую Суворских. Пойдём глянем.

– А что это вы там распоряжаетесь? – визгливо поинтересовался мужчина из окна второго этажа.

– Соблюдайте спокойствие, – строго ответила Глаша. И, видимо, её тон дал понять беспокойному гражданину, что всё под контролем и ему можно покинуть свой наблюдательный пункт.

Поднявшись в прохладной тишине широких лестничных пролётов, они остановились перед распахнутой дверью квартиры. Глаша осторожно заглянула внутрь, аккуратно прошла по чужому жилью и остановилась в узеньком коридорчике перед кухней.

– Это точно её квартира? – спросила девушка.

– Ну да, они сюда вчера въехали.

– Плохо дело. Здесь труп.

***

Коридоры следственного комитета пахли краской, половина сотрудников ходила с белыми отметинами на одежде и всеми известными словами клеймила нерасторопных рабочих, сражающихся с ремонтом уже второй месяц. Дверь в кабинет начальника отдела была и вовсе затянула пыльной плёнкой, с которой сыпались засохшая штукатурка и ещё какие‑то вещества неизвестного происхождения. Перед непреступной створкой остановился старший следователь и с нескрываемым отвращением стал искать разрез на защитной плёнке, чтобы добраться до ручки и попасть внутрь.

Визгликов Станислав Михайлович, несмотря на свой возраст, перешагнувший несколько лет за четвёртый десяток, был подтянут, сух, бесконечно подвижен и постоянно ироничен.

– Звали меня? – спросил он, глядя на руководителя и поправляя очки.

Тот кинул взгляд в его сторону и снова углубился в работу, успев пробормотать:

– Ты весь‑то зайди.

– Чего? – Стас раскрыл дверь шире и остановился посреди помещения.

– Того! Стас, либо ты научишься всё‑таки субординации, либо я начну применять к тебе воспитательные меры. Несмотря на родственные связи.

– Андрей Матвеевич, – спросил Визгликов, появляясь в кабинете вместе с облаком пыли, – признайся честно, ты в сговоре со строителями?

– Не понял? – Лопатин поднял на него глаза.

– Ну чтобы к тебе меньше народу шлялось, они специально так долго делают ремонт.

– Стас, давай по существу.

– Андрей Матвеевич, ну дел с утра. Во! – он резанул себя по горлу ладонью. – Я уже как уж на сковороде верчусь, а такое впечатление, что вообще ничего не делаю.

– Да? Странно, как у нас сходятся взгляды на твою работу, – оторвался от бумаг Лопатин. – Это что‑то удивительное.

– Началось в деревне утро, – проворчал Визгликов.

– Польская пришла? – спросил Андрей Матвеевич.

– Не, у нас только «Русская» пришла в качестве перегара вместе с Данилычем, – засмеялся Стас, довольный своей шуткой.

– Сотрудник наш новый, Глафира Константиновна Польская, пришла?

– Да понял я. Нет, не пришла.

– Понятно. Ладно, иди к дежурному, поезжайте на Малый проспект, там труп в квартире.

– Чей? – спросил Визгликов.

Андрей Матвеевич поднял на него тяжёлый взгляд.

– Ну вот ты мне и ответишь чей. А если он криминальный, то я очень рассчитываю на то, что ты в короткие сроки раскроешь это дело и я спокойно уеду в отпуск, – и после паузы продолжил: – Если Польскую увидишь, возьми с собой. Пока к тебе её прикреплю.

– А я не хочу, – протянул Визгликов.

– А я хочу с утра есть жареное мясо и пить токайское вино, но мне нельзя, потому что первое, по утверждению моей жены, вредно для здоровья, а второе, по утверждению Трудового Кодекса, вредно для работы, – Лопатин захлопнул лежащую перед ним папку. – Иди работай, Визгликов! Ты мне с утра уже все нервы на кулак намотал.

– Я её в глаза ещё не видел, – ворчливо заметил Стас и вышел вон.

***

Глафира стояла на входе в квартиру вместе с Митей, её мама принесла женщине тапочки и плащ, но последняя отказалась принимать что‑либо и лишь смотрела перед собой безумными глазами.

– Так всё‑таки что у вас случилось? – Глаша уже в пятый раз пыталась выяснить причину утреннего происшествия.

– Я проснулась от звонка по телефону, – вдруг тихо начала говорить женщина. – Точнее, я позвала мужа, он не отзывался, телефон всё звонил. Ну я и пошла искать его по квартире, пришла на кухню, а там это… – она растерянно покачала головой. – Кинулась искать мужа и дочь, а их нет.

– А кто этот мужчина на кухне? – осторожно спросила Глафира.

– Да не знаю я! – истерически всхлипнула пострадавшая.

– Здравствуйте! – по лестнице поднимался Визгликов в сопровождении участкового и криминалиста. – Что случилось? Вы кто? – он взглянул на Глашу, которая стояла на пороге.

– Я Польская Глафира Константиновна, – ответила девушка.

– О как! Бывают же совпадения, а у нас так новую сотрудницу зовут, – хохотнул Стас и оглянулся на участкового. – Вы пострадавшая? – он посмотрел на Глашу.

– Нет, – она отрицательно покачала головой и показала на женщину. – Вот пострадавшая.

– А вы, гражданочка, тогда что здесь делаете? – Визгликов оглядел Глашу.

– Я Польская.

– Милочка, да хоть американская, но сейчас вы находитесь на месте предполагаемого преступления, и мне хотелось бы знать, отчего вы нам проход загораживаете.

Глаша покопалась в сумке и сунула под нос Визгликову новенькое удостоверение.

– О как! – тот вскинул на неё глаза. – А тебя как раз ко мне прикрепили. Тебя Лопатин прислал, что ли?

– Нет, живу я здесь.

– В этой квартире? Где труп? – напрягся Визгликов.

– Да нет, на работу собиралась, а здесь такое.

– Ох, – выдохнул Визгликов, – запутала ты меня совсем. Так, чего произошло?

Снизу послышался шум, и на лестнице показалась грузная женщина.

– Нинель Павловна, неужели вы? – перегнулся через перила Визгликов. – Что ж сами?

– Потому что у Вени начался законный отпуск и сегодня, кроме меня, вот некому в это чудное утро выехать. Рассказывайте.

В бывшей квартире Суворских вдруг стало многолюдно, шумно, но вместе с тем спало напряжение, которое поселилось в подъезде после утреннего крика. Большинство окон уже закрылись, и мимо стали пробегать люди, спешащие на работу и с опаской поглядывающие в раскрытую дверь квартиры. Дом попытался зажить обычной жизнью, но снующие туда‑сюда работники правоохранительных органов всё‑таки вносили лёгкий диссонанс. И две интеллигентного вида старушки встали у двери, ведущей в злосчастный подъезд, на боевой пост, чтобы было потом о чём посудачить.

– Глаша? – сказала одна из них, строго взирая на пробегающую мимо девушку.

– Да, Наталья Юрьевна, – Глафира уже внутренне приготовилась к долгому монологу дамы, которая ранее была её классной руководительницей в школе и при этом жила по соседству, а также была близкой подругой бабушки.

– Что там случилось?

И сейчас Глаша торжествовала оттого, что на вполне законных основаниях может прекратить этот гражданский допрос и заняться своими делами.

– Наталья Юрьевна, – девушка вынула удостоверение, – я следователь. И я не имею права рассказывать детали дела.

Она круто развернулась на каблуках и ускакала в направлении арки, где её ждал автомобиль.

Приехав в управление, девушка неуверенно потопталась у стола дежурного.

– Вы с заявлением? – поднял на неё глаза мужчина в форме.

– Нет. Я следователь. Работаю теперь здесь. Я Глаша, – она с улыбкой протянула руку.

Мужчина вздохнул, медленно перевёл взгляд с руки Глаши на неё и ответил:

– А я на замене. Следователи на третьем этаже, – после этих слов он досадливо раскрыл книгу и углубился в захватывающее действо, разворачивающееся на страницах издания.

Глаша только успела заметить, что роман, который так увлечённо читает мужчина, называется «ТАЙНИК».

– Интересный? – спросила она.

– Не знаю, только начал читать, – буркнул мужчина и поднял на неё глаза. – Я продолжу?

Глафира пожала плечами и стала подниматься по лестнице. По дороге девушку обогнал долговязый молодой мужчина, который слегка задел её и, даже не извинившись, продолжил путь. Глаша только покачала головой и заметила в коридоре Визгликова. Девушка призывно помахала ему рукой, но Стас показал жестами, что разговаривает по телефону, и потыкал пальцем в дверь кабинета, на которой было написано, что именно здесь восседает начальник.

– Иди туда. Собрание. Я сейчас, – прошипел он.

Глафира зашла в длинный кабинет, где уже сидели люди за прямоугольным столом. Девушке было не по себе оттого, как все перешёптываются и украдкой смотрят на неё. Глаша обвела глазами тесное помещение и поняла, что свободно одно‑единственное место, да и то зажато между стеной и местом, где сидел всё тот же товарищ, который повстречался ей на лестнице.

– Здесь не занято? – тихо спросила она у мужчины, который читал папку с делом.

– Нет, – кратко ответил он, не поднимая головы.

Глафира протиснулась между стулом и стеной, зацепилась за что‑то сумкой и не глядя посильнее дёрнула. Она повернулась, чтобы осмотреть препятствие, и поняла: широкий ремень зацепился за спинку соседнего стула, и тянет она этот предмет мебели вместе с сидящим на нём человеком, который молча и грозно взирает на неё.

– Простите, – пискнула девушка и, аккуратно устранив причину беспокойства, присела.

В кабинет вслед за Визгликовым широким шагом зашёл Лопатин, он встал во главе стола, упёр ладони в блестящую поверхность и внимательно рассмотрел сидящих.

– Итак, у нас новая сотрудница! Польская Глафира Константиновна. Она займёт место Таничевой, которая удачно совместила декрет и летний отпуск. Как вот так у людей всё красиво получается, я никак в толк не возьму, – громким властным голосом проговорил он.

Глаша привстала, сделала какое‑то неловкое движенье головой, которое должно было обозначать приветствие, и присела обратно.

– Визгликов, что у нас на твоём выезде было?