Ксения Елютина. Абсурдный экспресс: Четыре (ладно, пять) стадий принятия абсурда

Говорят, дуракам везёт. Не знаю, кто это сказал, но, наверное, он работал в отделе кадров РЖД. Потому что когда меня, Артёма, назначили проводником на экспресс «Мечта» сообщением Столица — Мухосранск, я понял: либо я дурак, либо кому-то очень нужно, чтобы я им стал.

Экспресс «Мечта» — это такой поезд, в котором мечтаешь только об одном: чтобы он доехал. Маршрут проходит через места, которые на картах обозначены как «зона условной реальности». Женщин в поезде нет — по древнему договору с железнодорожными духами им вход воспрещён. Духи считают, что женский смех нарушает вибрации рельс и может вызвать сход состава. Я не спорил. Я вообще старался не спорить с духами, потому что один раз поспорил и потом неделю не мог найти ключи от туалета.

Итак, рейс начался. Впереди было несколько встреч, каждая из которых должна была проверить меня на прочность. Я ещё не знал об этом, но уже чувствовал: что-то пойдёт не так. Хотя бы потому, что в моём вагоне всегда что-то шло не так.

Первым был плацкарт, где обосновалось племя хипстеров.

Их было человек тридцать. Все в шапках, несмотря на духоту. У всех бороды разной степени кустистости, но одинаковой степени самолюбования. Они ехали в Мухосранск, потому что, как объяснил мне один из них — парень по имени Никита с бородой, похожей на вьющееся растение, — «это иронично».

— Что именно? — спросил я.

— Ехать в Мухосранск, — сказал Никита. — Никто туда не хочет, поэтому мы хотим. Это деконструкция туристического желания.

— Чего желания? Хотя. Ясно, — сказал я, хотя ничего мне было не ясно. — Ваши билеты?

С билетами у них всё было в порядке. Проблемы начались, когда я раздавал им постельное бельё. Оказалось, что хипстеры не могут поделить, чей комплект более аутентичен.

— У меня бельё серое, — сказал один. — Как мода на искренность. Серый — это новый чёрный.

— А у меня белое, — возразил другой. — Белое символизирует пустоту смыслов. Это более иронично.

— Твоя борода недостаточно длинна, чтобы говорить о пустоте смыслов! — вскинулся первый.

Они начали спорить. Спор перерос в дебаты. Дебаты — в философский диспут. Через пятнадцать минут плацкарт гудел, как улей, а я стоял с кипой сырого белья и понимал, что если сейчас не вмешаюсь, они начнут обсуждать мои форменные брюки.

— Тихо! — гаркнул я. Все замолчали. — Кто тут главный по бородам?

Хипстеры переглянулись. Потом вперёд вышел самый бородатый — его звали, кажется, Елисей.

— Мы не признаём иерархий, — сказал он. — Но вообще-то я.

— Отлично, — сказал я. — Слушай сюда, как там тебя. Елисей. Бельё серое, потому что его стирали в серой воде. Бельё белое, потому что оно выцвело и вообще у меня белезна закончилась . И то и другое чистое, а это часть художественного замысла. Называется «Круговорот быта в природе». Все всё поняли?

Хипстеры покорно закивали. Елисей посмотрел на меня с уважением.

— Это очень иронично, — признал он.

— Знаю, — сказал я и пошёл дальше.

В купе №6 обнаружился вампир-пенсионер. Выглядел он так, будто его вытащили из склепа, не дав досмотреть последний сон. Худой, бледный, в старомодном плаще с поднятым воротником, несмотря на духоту. На коленях у него лежал термос с надписью «Кровь с малиной».

— Чайку бы, — прошамкал он, увидев меня.

— Чай — в вагоне-ресторане, — сказал я. — Могу принести, но у нас только пакетированный.

— Пакетированный?! — Вампир скривился так, будто я предложил ему чесночную настойку. — В моё время чай заваривали в чайнике. И кровь пили из горла, а не из термоса. Молодёжь...

— Вам чем-то помочь? — спросил я, стараясь сохранять профессиональный тон.

— Ложка пропала, — пожаловался вампир. — Была чайная ложка, положил в карман плаща, а она исчезла. В плаще дыра, что ли?

Он начал шарить по подкладке и извлёк оттуда сперва носовой платок, потом моток чёрной шерсти, потом маленькую летучую мышь, которая зевнула и улетела в коридор, и наконец — ложку.

— А, вот она, — удовлетворённо сказал вампир. — Век бы её не видел, честно говоря.

— Почему? — спросил я.

— Она разговаривает, — мрачно сказал вампир. — И всё время критикует мой выбор чая. Говорит, бергамот — это мещанство.

Я решил не углубляться. В конце концов, у каждого свои проблемы.

В следующем купе ехала делегация ада. Я узнал их сразу: двое в чёрных костюмах, чёрных очках и с чёрными папками. На бейджиках значилось «Вельзевул, отдел контроля» и «Гоша, младший контролёр». Пахло серой и одеколоном «Совещание».

— Артём! — обрадовался Вельзевул. — Ты теперь проводник? А мы тебя помним. Ты доставлял нам душу топ-менеджера. Свежая была душа, но потасканная.

— Было дело, — кивнул я. — Куда теперь едете?

— На конференцию, — вздохнул Гоша. — В Мухосранске проходит межведомственный съезд по демографии грешников. Тема: «Кризис среднего греха: почему молодёжь больше не хочет продавать душу за успех».

— И почему? — спросил я из вежливости.

— Потому что им предлагают успех в кредит, — мрачно сказал Вельзевул. — Мы не выдерживаем конкуренции с банками. Какой смысл продавать душу, если можно взять ипотеку?

Я посочувствовал. Но Вельзевул ещё не закончил. Он поправил очки и строго посмотрел на меня.

— А вот у тебя, Артём, есть лицензия на существование?

— На что? — я моргнул.

— На существование, — терпеливо повторил Гоша. — Документ, подтверждающий твоё право находиться в реальности. Форма Б-666. Заверяется в инстанции.

— Я не знал, что мне нужна такая форма, — честно сказал я.

— Все так говорят, — вздохнул Вельзевул. — А потом мы проводим внеплановую инвентаризацию душ, и выясняется, что половина пассажиров существует нелегально. Пиратски. Как вы спите по ночам?

— Обычно на боку, — сказал я.

Демоны переглянулись.

— Шутник, — констатировал Гоша. — Шутники обычно существуют без лицензии. Будем составлять протокол.

Я понял, что если сейчас не проявлю смекалку, то до конца рейса буду заполнять бюрократические формуляры. Поэтому я сделал то, чему научился за годы работы в сфере обслуживания: прикинулся идиотом с документами.

— У меня есть вот это, — сказал я и протянул им свой пропуск проводника.

Вельзевул взял его двумя пальцами, поднёс к глазам.

— Тут написано «Артём С. Проводник. Годен до...» Дальше размыто.

— Это потому что я ещё не решил, до какого года я годен, — пояснил я. — Я суеверный.

Гоша достал печать и с размаху шлёпнул ею по моему пропуску.

— Мы оформили тебе временное разрешение на существование, — сказал он. — До конца рейса. Дальше — как пойдёт.

— Спасибо, — сказал я. — А теперь ваши билеты.

С билетами у демонов тоже был порядок — они всегда уважали бюрократию. Но вот не задача.

— Печать сломалась, — признался Гоша, показывая мне документ. — Видишь? Тут должно быть заверение кровью девственника, но девственников в нашем отделе больше нет. Последний уволился.

— А чем вы обычно заверяете? — спросил я.

— Кровью.

— А если попробовать не кровью?

Демоны переглянулись. В их практике это был революционный подход.

— У меня есть канцелярская печать «Одобрено», — сказал я. — Обычно я ей заверяю акты о неработающем кондиционере. Но, думаю, для межведомственного съезда сойдёт.

— А это законно? — спросил Гоша.

— Мы в поезде «Мечта», — напомнил я. — Тут всё законно, пока поезд движется.

Я приложил печать. Документ засветился красным, потом успокоился и стал выглядеть так, будто его заверили в высшей инстанции. Вельзевул посмотрел на меня с новым интересом.

— А ты далеко пойдёшь, — сказал он. — Но мы всё равно будем ждать. Вечность — она длинная.

— Заходите в вагон-ресторан, — сказал я. — Там сегодня яичница и откровения.

В вагоне-ресторане я решил передохнуть. За стойкой стоял бармен — мужчина лет пятидесяти с лицом философа, которого выгнали из академии за излишнюю практичность. Звали его дядя Коля.

— Чай, — попросил я.

— Чай — это не просто напиток, — сказал дядя Коля, не двигаясь с места. — Это метафора.

— Коля, у меня смена, — сказал я. — Давай без метафор.

— Вся жизнь — метафора, — сказал Коля, наливая чай. — Вот смотри. Ты — проводник. Ты ведёшь вагон. Но кто ведёт тебя? Риторический вопрос. Яичницу будешь?

— Буду.

Он поставил передо мной яичницу. Готовил Коля отвратительно, но философствовал ещё хуже, поэтому я предпочитал есть и не слушать. Но сегодня он был в ударе.

— Этот поезд, — сказал он, протирая стакан, — это метафора мужского эскапизма. Мы все едем в Мухосранск, потому что бежим от чего-то. Ты — от ответственности. Хипстеры — от смысла. Демоны — от конкуренции. Вампир в шестом купе — от пенсионной реформы.

— А ты? — спросил я с набитым ртом.

— А я — от бывшей, — просто сказал Коля. — Она работала шеф-поваром. Я не мог больше слышать критику моей яичницы. Поэтому устроился в поезд, где женщин нет.

— И как?

— Яичница всё равно получается плохая, — вздохнул Коля. — Но теперь меня хотя бы некому ругать.

В этот момент поезд тряхнуло, и стакан, который он протирал, треснул. Коля посмотрел на трещину и кивнул каким-то своим мыслям.

— Видишь? Даже стаканы не выдерживают моих разговоров.

Я доел яичницу, запил чаем и двинулся дальше. И тут я наткнулся на купе №13.

По документам его не существовало. По планировке вагона — тоже. После двенадцатого купе шёл туалет, а потом стена. Но сегодня за туалетом обнаружилась дверь с номером 13, и из-под неё шёл свет — не обычный вагонный, а какой-то тёплый, золотистый, будто там внутри спал кто-то очень важный.

Я постучал. Никто не ответил. Я открыл дверь.

В купе на полке лежал человек и спал. Выглядел он обычно: мужчина лет сорока, в мятом пиджаке, с лицом человека, который заснул на совещании и видит во сне, как он увольняется. Но вокруг него плавало золотистое свечение, а из головы тянулись тонкие нити света, уходящие в стены вагона.

Я присмотрелся. Нити пульсировали в ритме, который точно совпадал с перестуком колёс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

И тут до меня дошло. Поезд шёл по рельсам, потому что этот человек видел сон, в котором он — поезд. Если его разбудить, поезд исчезнет. Если дать ему спать дальше — мы доедем. Но если он перевернётся на другой бок...

Я аккуратно поправил ему подушку. Поезд мягко качнулся и выровнялся.

— Спите, — прошептал я. — До Мухосранска ещё три часа. Я постучу, когда приедем.

И тихо прикрыл дверь.

Оставался последний вагон — СВ. В документах значилось, что место в последнем купе занято. Пассажир — мужчина, билет оплачен, данные указаны. Имя: Артём С.

Моё имя.

Я открыл дверь и увидел его. Он сидел на полке и смотрел в окно. Выглядел как я, но немного иначе — чище, спокойнее, будто его версия меня никогда не работала проводником и спала по ночам.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал я. — Ты — это я?

— Ну, не совсем. Я — это ты из параллельной реальности. Той, где ты не проводник, а счастливый пассажир. У меня билет до Мухосранска. А у тебя — смена.

— И что ты здесь делаешь?

— Меняюсь с тобой, — сказал он. — На одну остановку. Ты устал, я вижу. Посиди, отдохни. А я похожу с флажком.

Это звучало как предложение, от которого нельзя отказаться. Я сел на его место, а он взял мой флажок и вышел в коридор. Я смотрел в окно и ни о чём не думал. Это было прекрасно.

Через пятнадцать минут он вернулся.

— Там хипстеры опять спорят о бородах, — доложил он. — Я сказал им, что борода — это патриархальный конструкт, и они теперь пытаются друг друга побрить. Вампир нашёл ложку, но она поссорилась с термосом. Демоны просят ещё одну печать. Бармен Коля говорит, что ты не доел яичницу, и это его ранило. А в туалете кто-то забыл треуголку.

— Пираты? — спросил я. — Пираты всегда забывают треуголки. Хотя я не помню, чтобы они садились.

— В этом поезде никогда ничего не помнишь до конца, — философски заметил мой двойник. — Ну что, отдохнул?

— Вполне, — сказал я и встал. Он вернул мне флажок, я вернул ему полку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Увидимся на следующем рейсе.

Я вышел из купе и закрыл дверь. Из-за двери не доносилось ни звука. Возможно, он просто исчез. А возможно, сидит там до сих пор и смотрит в окно. В любом случае, это была лучшая остановка в моей жизни.

В Мухосранск мы прибыли на рассвете. Поезд остановился, шипя и вздыхая, как уставший зверь. Я вышел на перрон и вдохнул утренний воздух. Пахло полынью, шпалами и свободой.

Хипстеры высыпали на платформу и тут же начали фотографировать станцию — она была достаточно обшарпанной, чтобы считаться ироничной. Демоны чинно прошествовали к выходу, обсуждая повестку конференции. Вампир, шаркая, удалился в сторону вокзального буфета, прижимая к груди термос и бормоча что-то про бергамот.

Дядя Коля высунулся из окна вагона-ресторана и крикнул мне:

— Артём! Я понял! Поезд — это не метафора! Это просто поезд!

— Молодец, Коля! — крикнул я в ответ. — Это прорыв!

А потом я посмотрел на пустой перрон и понял: вот он, идеальный мужской мир. Никто никого не пилит. Никто не спрашивает, почему ты не позвонил. Никто не говорит, что ты неправильно держишь флажок. Только тишина, пиво и полное отсутствие обязательств.

И тут из динамика раздался голос диспетчера:

— Артём, готовь вагон к обратному рейсу. В Мухосранске сели пассажиры. Экскурсионная группа. Бабушки. Тридцать восемь человек. Все с пирожками и вопросами «а почему вы не женаты?».

Я закрыл глаза и досчитал до десяти.

Ничего. Мужской рай закончился. Зато началось то, ради чего я вообще работаю проводником: абсолютный, кромешный, великолепный абсурд.

Я поправил фуражку и пошёл открывать двери.