Автор выражает благодарность Государственному архиву Томской области, а также красноярскому краеведу Руслану Кравченко за предоставленные документы и фотоматериалы.

Серия «Сибириада»

© Бушуева М.С., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Томский телеграфист

Дни мрачных бурь, дни горьких искушений.

А.С. Пушкин

Глава первая
Извозчик куликов

Секретно

Начальникъ Томскаго Губернскаго жандармскаго управленiя

Октября 16 дня 1903 года

Прокурору Томскаго окружного суда

Приставъ IX участка гор. Томска при отношенiи от 17 Октября за № 289 уже перепроводилъ мне 2 протокола от 14 и 15 октября, из коих видно, что легковымъ извозчикомъ г. Томска Ишимскаго уезда Боровской волости Трофимомъ Леонтьевымъ Куликовымъ за неуплату и за нерозыскомъ адреса о мѢсте квартированiя Титулярнаго СовѢтника АлексѢя Александрова Дiева, возимаго имъ в пьяном видѢ, Дiев доставленъ в близлежащий полицейский участокъ, при обыскѢ Дiева в упомянутом участке в сюртукѢ боковаго кармана между прочими бумагами найдены одна не цензурная брошюра и две печатныя прокламации возмутительнаго (зачеркнуто) противоправительственнаго содержания.

Сообщая о семъ Вашему Высокородiю имѢю честь пресовокупить, что мною сего числа приступлено по сему делу къ формальному дознанию в порядке 1035 ст. Уст. Угол. Суд. по обвинению Дiева в преступленiи, предусмотренномъ 252 ст. Ул. При этомъ прошу уведомленiя Вашего, кто изъ чиновъ прокурорскаго надзора будетъ назначенъ для наблюденiя над производствомъ этаго дознания.

Верно: Начальник Управленiя

Полковникъ Ромашовъ^[1]

* * *

Срочное

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления.

Октября 16 дня 1903 года.

Томскому полицмейстеру

Прошу распоряжения Вашего Высокоблагородия о прибытии во вверенное мне Управление к 11 часам утра 19 октября помощника пристава IV участка г. Томска Бокатова и извозчика Трофима Леонтьева Куликова.

Полковник Ромашов.

* * *

Алексей Александрович Диев был до муки, до отчаяния потрясён. Протрезвевший, еле волоча ноги из полицейского участка – его отпустили за подписку о невыезде – брёл, шурша палой листвой и вспоминая слова тётки Стефаниды, думал горько, что его, сорокалетнего одиночку-холостяка, бес попутал жениться на красивой восемнадцатилетней Шурочке. Или поздняя любовь – демоново наваждение. Шурочка родила Диеву играючи троих детей подряд и заставила его бросить скучную, не сильно денежную должность мелкого чиновника – уйти в железнодорожные служащие, где платили много больше. Железная дорога кормила город, и работавших на станции ценили. А Диев, возможно, и повыше бы поднялся по служебной лестнице Табеля о рангах – вскарабкался бы за счёт своего трудолюбия и кроткого характера. Правда, был тревожен и робок, оттого порой выпивал, зато начальству не перечил и отличался постоянной исполнительностью – таких, если не сильно ценят, зато, иногда о них вспомнив, продвигают на ступеньку выше в противовес опасным карьеристам-конкурентам. Он и внешне характеру своему соответствовал: небольшого роста, худенький, слегка подпрыгивающий при ходьбе – это, если сильно торопился, тогда и серенькие прядки редковатых волос тоже подпрыгивали на его голове. Остроязычная Шурочка называла его шутя отцом-воробьишкой. Надо сказать, она любила почитывать нелегальщину. Всё запрещённое почему-то ещё с детства будоражило ей кровь. В церкви её всегда так и подмывало сделать что-нибудь неправильное, к примеру, вместо исповеди батюшке признаться ему в любви или картинно снять у иконы крестик, напугав стоящих рядом молящихся. О своих шаловливых мыслишках она, смеясь, рассказывала мужу. Он слушал, не одобрял, конечно, но и не возражал. Шурочке возразить – день терпеть от неё обиды и насмешки.

Собственно говоря, никакого отношения к нелегальной брошюре и прокламациям, найденным полицией в его сюртуке, сам Диев, отставной титулярный советник, человек законопослушного, тихого нрава, не имел. Это младший брат его Шурочки, шалопутный Мишка, выгнанный из пятого класса реального училища и снискавший у гимназисток славу местного героя-хулигана, притащил и спрятал компромат в комнате сестры, такой же заводной и огнистой, что и брат, а после попросил Диева отвести пакет какому-то неизвестному господину Лебедеву. Для смелости Алексей Александрович выпил, тут-то его и словил на площади извозчик Трофим. Извозом его Диев пользовался часто да вот задолжал, а бородач оказался мстительным крохобором – из-за долга, пустячного, в общем-то, не к неизвестному Лебедеву повёз Диева, а прямёхонько в полицейский участок. В пути, как назло, выпала из кармана Алексея Александровича одна из запрещённых прокламаций, о чем зловредный извозчик торжествующе доложил в участке. Слава богу, от страха и выпитого язык у Диева заплетался – и адреса Лебедева он бородатому доносчику сообщить не успел. И на вопрос, заданный в участке, куда направлялся, ответил «прокатиться для души хотел», губы прыгали, оттого звуки наскакивали друг на дружку – вряд ли слова ответа можно было разобрать. Но, хоть и пьяноват был и от страха трясся, Мишку-хулигана не выдал. Сестру его, свою любимую Шурочку, и детей пожалел: трое малых за её юбку держатся – от пяти до года. Да и Мишка-недоросль еще взрослого ума не набрался, для него все опасности пока – игра, не в тюрьму же его адресовать…

«Ох, беда, беда, – узнав о помолвке Диева, сокрушалась Стефанида Акинфиевна, жена его родного дяди Антония, известного в Томске протоиерея. – Это ж не девка – чёрт в юбке, едва ходить научилась, помню, уже скатерть со стола в гостиной сорвала озорница, да не просто сорвала, а ножонками своими ещё потоптала, прям по моей вышивке, сама-то она и сейчас ни шить, ни вышивать, только дай ей гитару – день напролёт будет, как цыганка, петь да развлекаться».

Родню, и свою, и по супруге, вытащил из Пензенской губернии в Томск отец Антоний. И, на удивление, прижились. Сибирь всех вобрала и, несмотря на морозные зимы, пригрела. Зимой деревянная резьба томских домов обрастала снежным покровом, а, когда звонили колокола, снежные хлопья слетали с козырьков соседних крыш. Все эта белоснежная узорная и летучая красота трогала тайные струны души Диева: титулярный советник был неравнодушен к поэзии, сам в юности вписал пару романтичных стишков в альбом одной пензенской девице, голубоглазой блондинке. Та первая любовь, будто слившись с томскими зимами, давно утратила цвет юности, затонула в сибирской белоснежной дымке, на фоне которой Шурочка, яркая брюнетка, казалась экзотичным цветком.

Мать Шурочки была двоюродной сестрой Стефаниды Акинфиевны. В доме у своего дяди Диев с будущей супругой и познакомился, в кровном родстве они не состояли, оттого препятствий к женитьбе не было. Поговаривали в их разночинных кругах, что Наследник мог страдать гемофилией как раз из-за того, что в царском роду были браки братьев и сестёр…

* * *

Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления

Октября 16 дня 1903 года

В Службу Движения Сибирской железной дороги.

По встретившейся надобности имею честь просить распоряжения о высылке во вверенное мне Управление всех личных документов служащего в конторе заведующего Кондукторскими бригадами Алексея Александрова Диева.

Верно: Начальник Управления

Полковник Ромашов.

* * *

Вечером примчался Мишка. Черноволосый, как сестра, тоже острый на язык и говорливый, лицом он походил на неё мало: ярко-зелёные глаза Шурочки у младшего брата сохранили округлую форму, но, потеряв зелень, приобрели столь блёклый голубой цвет, что порой казались белыми. В центре белизны, точно дыра дула револьвера, чернел зрачок. Тревожному Диеву иногда мерещилось, что через Мишкины зрачки веет потусторонним холодом. Приятная округлость Шурочки сменилась у брата юной худобой, немного тяжелили гибкий торс только ноги. Ни певческими, ни музыкальными дарованиями Мишка не обладал, а вот плясать был горазд – подрабатывал второй год в кордебалете театра, построенного по заказу купца первой гильдии Евграфа Королёва, – оттого, наверное, мышцы Мишкиных икр окрепли. Правда, в театре, который так и звали – королёвским, музыкальных спектаклей было не так много, платили массовке гроши, а содержать шалопутного Мишку было некому: мать ушла в мир иной вслед за отцом одиннадцать лет назад, – подкармливала и помогала растить Мишку младшая сестра Стефаниды, живущая в своём доме на Садовой улице, некрасивая и очень добрая Олимпиада Акинфиевна, которую Мишка прозвал тёткой Лебёдкой. Она и упросила дядю Антония пристроить способного паренька работать на телеграф, поскольку читал и писал он бойко, разбирался в технике и покорил протоиерея тем, что легко исправил его телефонный аппарат. В Томске уже действовала телефонная линия – и протоиерею Антонию, правда, не как духовному, а как частному лицу телефон провели. Стояли аппараты в городской управе, в университете, в библиотеках. Сеть обслуживала почти 500 абонентов, в том числе Алексея Ивановича Макушина, бывшего городской головой. Делал Макушин много полезного: заработал городской водопровод, стали активно мостить улицы, появились новые больницы и начальные школы… А городская интеллигенция уважала его старшего брата, в 1873 году открывшего на любимой горожанами набережной реки Ушайки первый в Сибири книжный магазин. За два десятилетия продав, как в городах Сибири, так и в сельских книжных лавках, несколько миллионов книг, затем учредил он в Томской губернии Общество содействия устройству бесплатных библиотек. Как раз у него в типографии и книжном магазине появились первые телефонные аппараты.

А вот епископа Макария, от личного телефона отказавшегося, демократически настроенная интеллигенция не жаловала, несмотря на его огромную заботу о народном образовании. Даже то, что епископ создал в Томске детские ясли, куда тут же определила старшего мальчика Шурочка, не прибавило ему лестных отзывов со стороны «прогрессивных сил». Сильно раздражал основанный епископом Дом трудолюбия при Иоанно-Предтеченском женском монастыре со своей типографией. Духовная литература всё чаще подвергалась даже в местной либеральной печати атеистической критике. Диев с детства верил в Бога и считал старого епископа почти святым, однако, опасавшийся насмешек Шурочки, выказывал такие консервативные, с её точки зрения, мысли только в доме дяди-протоиерея. Тот кивал и сетовал на утрату в обществе веры…

Мишка прибавил себе год – и уже третий месяц работал на телеграфе, следил за технической исправностью линии, причем использовал место службы и для помощи местной РСДРП – распространения прокламаций и запрещённой литературы, – совсем не беспокоясь о том, как бы отразилась его активность, попадись он полиции, на репутации уважаемого в городе протоиерея. До нелепого случая с извозчиком всё у Мишки получалось ловко. Он обладал одной чертой, удивлявшей Диева: стоило им вместе выйти из дома, Мишка мгновенно растворялся на улице, точно Мишки рядом с Диевым и не было. «Ну, чисто, как наш кот, – говорил Диев Шурочке, – оглянулся, а твоего брата и след простыл». Слова мужа Шурочка передала брату, и тот без лишних раздумий придумал себе псевдоним – Котов.

Поражали Диева и другие особенности Мишки: его обострённое чутьё и буквально телеграфная способность быстро выуживать любую информацию. Вот и сейчас, примчавшись в семейный дом сестры, он осуждающе сказал не оправившемуся от потрясения Диеву: «Напились и всё завалили».

– Уже слухи идут по городу? – испугался Диев. – Извозчик болтает?

– Извозчик – дурак и мерзавец, но узнал я от Лебедева: у него внедрён к жандармам свой человек. Хоть меня не сдали, и на том спасибо.

– А что меня ждёт?

– Что-то, – сказал Мишка сердито. – Ничего хорошего.

Видно было, что он осуждает за провал Диева и совершенно не винит себя.