Я обещаю беречь вас до конца своих дней.

Посвящается моим родителям.

Матери, которая всегда была моей поддержкой

и отцу, который слишком рано покинул этот мир.

Спасибо, что научили меня сражаться с монстрами.

Действующие лица

Главный герой

Дориан Уэйн

«Коммуналка»

Энди Миллер

Агнесса (Нес) Риз

Морган Блоссом

Скарлетт Бреннон

«Союз Теневой Гавани»

Морлей Кауффман

Райан Роско

Натаниэль Кауффман

Киан Кауффман

Исаак Филберт

Чарльз Вури

Эдгар Джонсон

Коралина Биджил

Бары «Подвал Бодлианы» и «Гренадир»

Мистер Фадель

Джессика Дункан

Руби Андерсон

"Вирус"

Клиника «Святого Джонатана»

Доктор Джонатан Лонгман

Доктор Мэри Риз

Брендон Арчер (мертв)

Аврора Арчер (мертва)

Доктор Лазерги

Полиция и спецслужбы Великобритании

Клэрис Блоссом

Роберт Риз

Мистер Эттвуд

Семья Лондона и Уэльса

Элайджа Дэлтон

Элайджа Клиффорд

Розамунд Клиффорд (мертва)

Арнольд Примроуз

Джеральд Уолтен

Итальянский клан Контини

Лоренцо Контини

Исайя Контини

Часть Первая. Призраки прошлого
Глава первая. Ночные кошмары убийц

Сентябрь, 2014. Лондон, бар "Гренадир".

Когда-то мне казалось, что ненависть – это всего лишь слова. Просто пара предложений, брошенных в порыве гнева. Что это – не что иное, как незначительные фразы, о которых потом обязательно пожалеют. Возможно, добьются искреннего прощения и заживут, как раньше, не вспоминая о своей озлобленности и неправедном гневе.

Но сейчас я прекрасно понимал – ненависть внутри человека. И иногда она никак не связана со словами.

Я заходил туда каждый раз, словно шел на казнь. Такой же мрачный, как пленник, приговоренный к гильотине, и такой же нарядный, как на собственные похороны.

Каждый раз, оказываясь там, я находился среди тех, кто уже никогда не сможет вернуться в респектабельное общество. В любой криминальной группировке просто необходимо, чтобы участник совершил непоправимое действие: насилие, убийство, масштабный грабеж. Главе это дает гарант безопасности, а члены организации, так или иначе, становятся связанными. И речь совершенно не о чувстве какого-то товарищества (хотя, и здесь бывают исключения), а скорее об осознании причастности, культе безнаказанного нарушения закона и, конечно, слепой вере в идею верности.

Нет, возможно, кто-то из них и сможет уйти из группировки, но кровь с рук не отмоешь и поломанных судеб, отнятых чуть ли не за бесценок, тоже не вернешь.

Меня всегда волновал вопрос: мучают ли убийц кошмары по ночам?

Я же оказался впутан совершенно другим способом, если не случайно. И расплачиваюсь за эту тупость последние пару лет.

Имя местного главы я знал. Тяжело было пропустить мимо ушей и глаз того, кто лично решал мою судьбу под тяжелыми взглядами членов группировки.

Морлей Кауффман – новоявленный глава портовиков. Пониженный после возвращения со срока, он явно стал более рассудительным и менее кровожадным, если сравнивать с теми временами, когда получил свое самое громкое прозвище «Злой Мор». Я не стану вдаваться в подробности его деятельности, чтобы ненароком не преуменьшить все заслуги перед верхушкой и собственной группой. Уверен лишь в том, что отсидка пошла ему на пользу, знатно усмирив пылкий нрав и очень тяжелый характер. Разумеется, вышел он за хорошую взятку, а никак не за хорошее поведение.

И, если в детстве я боялся подкроватных монстров, то сейчас был кинут им на растерзание.

Сумка с наличными больно оттягивала плечо, я переступил порог, постучавшись ровно три раза. Стоило произнести кодовое слово, мне открыли двери. В нос тут же ударил запах крепкого дорогого алкоголя и пороха.

Все в этом огромном кабинете навевало незримую тревогу: приглушенный свет гигантской старомодной люстры с витиеватыми украшениями, темно-бордовая обивка кожаных кресел, оружие и стаканы с дорогим виски, расположившиеся на журнальных столах, большой потрет Дона в позолоченной раме в центре комнаты. Перед ним стоял длинный дубовый стол, щедро усыпанный множеством бумаг и папок.

Плохо отмытые пятна свежей крови не давали хоть на секунду забыть, где я нахожусь.

Видимо, все в сборе.

Нейт и Киан сидели на креслах справа от входа, изредка звеня подтаявшими льдинками на дне своих стаканов, презрительно прожигая меня холодными глазами.

Райан Роско – бывший снайпер на службе у самого верха – расположился куда ближе к Морлею, раскуривая запасы кубинских сигар, и, казалось, был совершенно безучастен к моему приходу, даже не удосужившись обернуться на входную дверь.

Встреть я этого мужчину с безразличным взглядом, темными волосами, слегка тронутыми сединой у висков и в неизменном темно-синем пиджаке с серебряными пуговицами на шлицах рукавов, то принял бы за писателя или журналиста.

Но мне довелось лицезреть его в деле.

Поэтому моя голова невольно вжималась в плечи каждый раз, когда он начинал говорить своим низким басовитым голосом, смотря с таким неистовым презрением исподлобья, что кровь начинала стыть в жилах.

Я сжал челюсти до боли в височной области. И пускай мое лицо выражало полное безразличие, они, как цепные собаки, всегда чувствовали мой страх.

Морлей, разумеется, тоже был здесь. Вальяжно развалившись в кресле, он держал подбородок на ладонях, сложенных замком, следя за мной, как хищник за загнанной жертвой. Впрочем, чего таить: так оно и было.

Морлею нравилось амплуа типичного Босса криминальной группировки: густые брови над темно-зелеными глазами, тяжелый квадратный подбородок с редкой щетиной, неизменная сигара в крупных пальцах, увенчанных золотыми перстнями. Черные волосы с редкой сединой, зачесанные назад, извечная, практически презрительная усмешка: все в его виде говорило о властолюбии, злонамеренности и высокомерии.

От него буквально исходил сияж смерти.

– Неужели, – тонкие губы растянулись в усмешке.

Я скинул сумку, обнажая её содержимое. Несколько пачек, перетянутых денежной лентой, и пакетиков с белым содержимым выпали на грязный пол.

– Может, если бы мне поменьше мешали, дело бы шло быстрее? Гонять меня по всему Лондону до самого Эшера… Неужели у наследников криминального авторитета совсем нет иных забот? Советую проверить красную машину, мне кажется, я немного повредил колеса.

Пускай считают, что, избавляясь от преследований, устроенных потехи ради, я терял драгоценное время.

Киан повернулся в мою сторону, отодвигая сосуд с алкоголем и прожигая взглядом. Его лицо исказила ярость, и он с вызовом подался вперед.

Морлей с непониманием качнул головой в сторону сыновей.

– Какая прелесть, – я развел руками, всем корпусом поворачиваясь к ним. – Какая инициативность. Действовать без одобрения главы, просто трагедия!

– Закрой свой рот, чертов кретин! – Киан резко подскочил с места, но лишь один взгляд отца сразу же усадил его обратно.

Я усмехнулся. Правда, когда Морлей перевел свой холодный взор на меня, стало не до смеха.

Положение Киана может быть высоким сколько угодно, но авторитарность Морлея непоколебима, поэтому любую вседозволенность он пресекал на корню. Даже если она исходила от собственных детей. И я был уверен, что после сегодняшней встречи этих двоих ждет очень серьезный разговор. Морлей всегда говорил, что его семья представляет собой бизнес, справедливость, традиционные ценности и, в конце концов, честь.

Но не нужно быть гением, чтобы понимать, что даже такой как он слишком часто занимается самообманом, следуя за мнимыми идеалами, которые не имеют под собой никакого обоснования. В его случае цель средств не оправдывала. А жестокость лишний раз доказывала, что вся его деятельность имела под собой лишь одну выгоду: неконтролируемую власть.

Преступные группировки в Лондоне были лишь смертельным вирусом старых улиц и ничего общего с мрачной романтикой черно-белых фильмов не имели.

– Ставь сюда то, с чем пришел, и начнем проверку, – Морлей жестом указал на сумку у меня под ногами. – Доверия к тебе нет, сам прекрасно знаешь, почему.

– Я может и не самый законопослушный гражданин, но я не убийца, – в очередной раз сказал я и кинул сумку ему на стол.

– Мы слышим эту сказку уже третий год, Дориан, завязывай, – Морлей со скучающим видом поднял одну стопку купюр на уровень глаз.

Мои кулаки невольно сжались. Эта тема поднимается каждый раз, стоит мне показаться в поле зрения главы. Настоящим убийцей человек становится, когда отнимает жизнь не в превышении самообороны или из соображений собственной защиты, а из низменного желания. Возвышая свою жизнь над жизнью жертвы, хладнокровно убивая другого: и здесь не стоит вопрос, была ли та самая жертва столь греховна, подобно Иуде, или олицетворяла собой саму Лючию.

Это культ безнаказанного убийства. Это победа смерти.

Временами мне начинало казаться, что обвинение меня в гибели этой мелкой сошки было лишь предлогом держать под прицелом и лишний раз иметь при себе дополнительную мишень, которая так часто рисковала стать решетом. Он держал на коротком поводке, не давая ни на день забыть о том, что у меня нет доказательств своей невиновности.

Все, что у меня было – уверенность, в том, что я этого не делал. И, если для меня это была истина, то они прекрасно знали, что я не уйду от расплаты.

Мне бы не поверили. Ни власти, ни криминальная группировка.

Это было так иронично: две стороны одной медали. И ни одна из них не захотела бы добиваться истинного правосудия, найти настоящего преступника и покарать его.

Я скорее убью себя, чем заставлю кого-то испытать ту же боль из-за моих обагренных рук.

– Ну, плесните ему хоть что-нибудь, а то, как не родные, – Морей со стуком придвинул граненый стакан.

Нейт с неохотой поднялся, протянул мне бутылку и вернулся к брату, усаживаясь справа от него. Я налил себе виски до самых краев и обернулся в сторону двоих парней, которые молча наблюдали за действиями своего отца.

Одним движением я откинул подол плаща и вытащил пистолет из кобуры, кидая его на журнальный стол. Своего рода акт моей свободы.

Краем глаза я заметил полутень от усмешки Нейта. Он закатил глаза и вальяжно откинулся на спинку кресла, но промолчал. Эти двое сверлили меня взглядом все время, что Морлей лично пересчитывал купюры.

Я же сел напротив Райана, который за весь вечер не проявил ни малейшего интереса к моей персоне. Словно судьба человека каждый день решается.

Время сыпучим песком и могильной пылью протекало сквозь пальцы. Голова начинала кружиться из-за выпитого алкоголя и выкуренных сигар, в висках неприятно стучало. Наконец, последняя пачка была учтена, и Морлей обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Все сошлось? – мое терпение трескалось, осколками античных вазонов падая на пол с кровавыми разводами.

– Не хватает полторы тысячи, – безучастно ответил он, с какой-то брезгливостью отодвинув сумку.

– Для тебя это буквально пенсы, ты от них не обеднеешь, – ни одна война не выигрывается путем обороны, но иных исходов у меня просто не было. – Я не стану больше на тебя работать.

– Вон, – Киан кивнул на мою руку с печаткой. – Кольцо свое в ломбард сдай и гуляй на все четыре стороны. Как раз пару пенсов вернешь.

Я сжал челюсть. Откровенно говоря, мне хотелось буквально вырвать его длинный язык, чтобы больше никогда не слышать этого насмешливого голоса. Кем бы ты был, Киан, если бы не твой папочка? Правильно, забитым изгоем класса, над которым смеялись бы из-за торчащих ушей или неровного носа. А сейчас сидишь здесь, передо мной, словно имеешь власть над всем Лондоном, и насмехаешься, как будто я вообще не человек.

– Чтобы перестать на меня работать, – голос Морлея эхом отбивался от стен. – Необходимо выплатить все свои долги. А сколько ты задолжал нашему парню, что трудился на благо организации так же, как и ты? Целую жизнь.

Собрав всю свою волю в кулак, я промолчал. Стало до презрительности мерзко от бессилия перед этими чудовищами.

И, честно говоря, эта манящая свобода находилась от меня все так же далеко. Я может и был ненормальным, но точно не наивным: они всегда найдут, под каким предлогом вернуть в строй и заставить участвовать в очередном грязном деле. Нейт толкнул глок в мою сторону. Оружие прокатилось по дорогой столешнице, остановившись около руки. Острое желание поднять его и пустить пулю в лоб (непонятно – Морлею, Киану или самому себе?) скрипело где-то у солнечного сплетения. Но умирать на этом полу, как и некто за пару часов до меня, не особо хотелось. Потому что последний свой день я все-таки представлял немного иначе и точно не от их рук.

– Дориан! – Морлей окликнул у самого выхода. Затылком я почувствовал холод. – Скоро тебе поручат Оксфорд.

– А что с предыдущим? – спросил я, оборачиваясь.

Морлей многозначительно кивнул на пол, заставляя все мои внутренности сжаться.

***

– Сколько дадите за него?

– Две тысячи, – оценщик придирчиво рассматривал перстень. – Не больше.

Я нервно засмеялся. Единственная вещь, что я берег столько лет, стоила меньше, чем квитанция на горячую воду за месяц.

Стало совсем паршиво. И пускай этой суммы хватало с лихвой, чтобы кинуть её на стол Морлея и умчаться в закат, мерзко от этого мне будет наверняка до конца всей жизни.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил я, не сводя глаз с одной из последних вещей, что мне осталось от родителей.

Кольцо было со мной с тех самых пор, как я бежал из родительского дома, забрав плащ отца, единственную найденную мной общую фотокарточку и бисерные браслеты Долорес. Эту печатку я нащупал во внутреннем потайном кармане парой дней позже, когда поезд увез меня за черту родного Лондона. Я никогда не видел его прежде, отец ни разу не носил его. Судя по каким-то символам, напоминающим своеобразный герб, я предположил, что это очередной подарок от кого-то высокопоставленного в дальних странах, где он работал до того, как у него появилась семья.

Возможно, кольцо провалялось в этом кармане несколько лет, забытое им. Но для меня менее значимым оно от этого не стало.

Я обернулся, махнув подолом плаща по холодному ветру, наблюдая за тем, как оценщик продолжал крутить изделие крупными пальцами с пыльно-черными ногтями, стриженными под корень.

Украшение блестело под светом лампы, словно одаривало сиянием на прощанье.

– Я вернусь за тобой, – произнес я шепотом, сжимая в руках пару купюр, вырученных за сдачу единственной дорогой мне вещи.

Холод медленно пробирался под ворс старого свитера, заставляя ладони коченеть. Без привычного перстня на среднем пальце было совсем пусто.

Когда мы с Дори было еще совсем детьми, она сочинила одну злосчастную игру. Девяносто девять самолетов.

Суть была очень простой: ты считаешь пролетающие над тобой самолёты, насчитываешь девяносто девять и на сотый – оборачиваешься. За твоей спиной будет стоять тот, кто тебя любит.

Я не сказал вслух, что мне эта игра показалась очень глупой, чтобы не обидеть сестру, поэтому с неохотой поплёлся за ней на улицу считать эти самые самолёты. Конечно, в первый день все девяносто девять мы так и не насчитали. Так эта игра затягивалась на недели, а то и на месяцы.

Вообще-то, смысла от неё не было: как только приходило время сотого самолёта, мы вставали за спины друг друга.

Всегда.

Без исключений.

Мне было всего одиннадцать. И тогда мне казалось, что впереди у меня целая жизнь, наполненная приключениями, роковыми моментами и успехом, который мне так пророчили.

Но сейчас мне восемнадцать.

И я до сих пор считаю девяносто девять самолётов. Растягивая эту игру на месяцы, выходя из дома лишь по крайним нуждам, предпочитая разлагаться среди четырёх стен съёмной комнаты.

Но за моей спиной больше никто не стоит, когда я оборачиваюсь, лишь только заметив этот самый сотый самолёт.

Это было так иронично, ведь улицы оказывались каждый раз совершенно пусты, даже если в обычные дни там довольно многолюдно.

Это было очередным прекрасным воспоминанием, которое время окрасило в темно-серые оттенки, и теперь оно причиняло боль, словно впиваясь шипами в мое и без того больное сердце.

Я поднял голову к темному ночному небу, где сияли огни моего девяносто девятого самолёта.

Снова вспомнил Дори и закурил.

Мертвым не помочь.

Смерть – это естественно.