Пролог

Мне холодно. Не просто холодно — это всепоглощающий, пронизывающий до самых костей мороз, который, кажется, выжигает изнутри всё тепло, всю жизнь. Я бегу по снегу, и каждый мой шаг — это пытка. Сознание затуманено, будто кто-то натянул на мозг толстую, мокрую пелену. Мысли путаются, сбиваются в клубок, из которого торчит лишь один острый конец — паника. Абсолютная, животная паника. Я мокрая насквозь. Холодная вода просочилась сквозь тонкую ткань джинсов, облепила голые щиколотки, забилась под ногти на босых ногах, которые уже не чувствуют ни усталости, ни боли — они просто деревянные, непослушные колоды, которые я с нечеловеческим усилием переставляю, проваливаясь в рыхлую, предательскую массу.

На мне нет обуви. Нет куртки. Только джинсы и тонкая кофта, которая теперь, промокшая, облепила тело ледяным саваном и не греет, а лишь отнимает последние крохи тепла. Воздух такой холодный, что каждый вдох обжигает лёгкие, и давит на глаза, заставляя их безостановочно слезиться. Слёзы смешиваются с талой водой на лице, и мир передо мной плывёт, размывается в серо-белую картинку ночного города. Тени от голых деревьев кажутся длинными, тощими руками, тянущимися из-под земли, чтобы схватить за лодыжки.

Я спотыкаюсь, и земля внезапно уходит из-под ног. Я падаю на колени, вгрызаясь в снег ладонями. Руки — все в мелких, рваных ранах. Я не помню, как их получила. Может, о лед, может, осколки стекла там, в том аду, из которого я вырвалась. Но сейчас, в объятиях холода, я их не чувствую. Только лёгкое, отдалённое жжение где-то на границе сознания и онемения. Боль — это роскошь для тех, чьё тело ещё способно чувствовать. Моё тело чувствует только холод.

«Встать. Нужно встать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Я близко. Мне нужно добежать. Быстрее. Нужно добежать».

Этот обрывчатый, навязчивый ритм стучит в висках, заменяя собою сердцебиение. Я пытаюсь оттолкнуться, но ноги, эти предательские колоды, не слушаются. Они подкашиваются, и я снова оседаю в снег. Джинсы моментально пропитываются ледяной влагой. Холод проникает глубже, достигая самых костей таза. «Я не спасла его». Мысль не звучит, она просто есть — огромная, чёрная, бездонная дыра в центре всего. Я не смогла помочь ему. Он остался там. Он лежит там один, в темноте, и уже явно не почувствует ни этого пронзительного холода, ни тепла, если бы оно вдруг явилось.

Я сделала отчаянный рывок. Какая-то неведомая сила, последний резерв, выданный телом на отчаянный побег. Я встаю. Каждое движение требует невероятного напряжения мышц пресса, спины, бёдер. Я еле перебираю ногами, стараюсь ускориться. Сил нет. Дыхание рвётся из горла клочьями пара. Я устала. Я замерзла. А он… А он уже ничего не чувствует. Это знание — самый страшный холод, проникающий глубже любого мороза.

И вдруг — движение впереди. Из-за угла старого кирпичного дома появляются две фигуры. Они идут навстречу, смеясь о чём-то своём, мирном, далёком. Двое. В тёмных, почти чёрных пуховиках. Они явно не ожидали увидеть здесь, в этом тихом переулке засыпающего спального района, такую картину: полубезумная девушка, босиком по снегу, в промокшей насквозь одежде.

Они останавливаются. Смех обрывается. Молодые люди смотрят широко раскрытыми глазами. Я не могу разглядеть их лиц – они в тени, а мои глаза застилают слёзы и пелена усталости. Но они меня видят отлично. И я замечаю, как выражение беззаботного любопытства на лице того, что ближе, сменяется сначала недоумением, потом шоком, а затем – внезапным, щемящим узнаванием.

— Эй! — его голос пробивается сквозь шум в моих ушах, звучит неестественно громко в давящей тишине переулка. — Эй, что с тобой?

Он делает несколько осторожных шагов ко мне. Я не узнаю ни его, ни голос. Мир сузился до тоннеля, в конце которого — безопасность, дом, а сейчас на пути стоят эти двое. Они — препятствие. Или спасение? Мозг отказывается анализировать.

Второй парень остаётся чуть в стороне. Он не двигается, его поза выражает настороженность и даже брезгливость. Он озирается по сторонам, как бы проверяя, не засада ли это, не спектакль. Его друг продолжает говорить, приближаясь:

— Ты в порядке? Ты… Боже, ты вся мокрая. Где твоя обувь? Ты замёрзнешь насмерть!

Вопросы сыплются один за другим, но они не долетают до меня целиком. Они разбиваются о непрекращающийся звон в ушах — высокий, пронзительный. В глазах темнеет, плывут чёмные пятна. В лёгких — холод, будто я наглоталась осколков льда. Мне нужно идти. Нужно дойти и рассказать всё. Он ответит за всё. Он должен ответить. Я должна это сделать. Я должна…

— Эй, по-моему, она под чем-то, — говорит тот, что держится в стороне. Голос его тише, но отчётливо слышен в морозном воздухе. В нём нет сочувствия, только тревога и желание поскорее убраться отсюда, не ввязываться в проблемы. — Давай уже позвоним в «скорую» и всё.

«Под чем-то». Слова долетают до сознания сквозь толщу льда. Что он имеет в виду? Наркотики? Смешно. О, как смешно. Если бы у меня были силы, я бы рассмеялась. У меня в организме только адреналин, который уже на исходе, и боль. Невыносимая, вселенская боль.

Я с трудом поднимаю руку, будто она весит центнер, и прикладываю ладонь ко лбу. Кожа горячая, а пальцы ледяные. Когда я отвожу руку, на подушечках пальцев, смешавшись с грязью и талым снегом, алеет яркая, алая полоска. Кровь. Значит, я всё-таки поранилась.

— Эва, — говорит первый парень, и его голос звучит уже совсем по-другому — мягко, настойчиво, без паники. Он осторожно берёт меня за плечи, стараясь не дать упасть. Его прикосновение почти горячее сквозь мокрую ткань. — Эва, послушай меня. Скажи, что случилось? Ты меня узнаёшь?

Откуда он знает моё имя неважно. Важно — донести. Пока я ещё на ногах. Пока не отключилась. Собрать все силы. Все мысли, все осколки сознания в один острый, режущий кулак.

Я поднимаю на парня взгляд. Глазам больно фокусироваться. Я открываю рот, и губы, потрескавшиеся от холода, с трудом слушаются. Воздух выходит с хрипом, и я произношу три слова. Три слова, которые являются кратким описанием всего ужаса, всей потери, всей несправедливости, что обрушилась на мир. Голос мой хриплый, срывающийся, тихий, но в тишине переулка он звучит громче выстрела:

— Они убили его.

И всё. Кончилось. Батарейка села. Свет в тоннеле гаснет. Ноги окончательно подкашиваются, и я падаю, но не на колючий снег, а в чьи-то руки, которые резко подхватывают меня.

Тьма. Густая, беспросветная, без снов и мыслей.