Пролог

Мне холодно. Не просто холодно — это всепоглощающий, пронизывающий до самых костей мороз, который, кажется, выжигает изнутри всё тепло, всю жизнь. Я бегу по снегу, и каждый мой шаг — это пытка. Сознание затуманено, будто кто-то натянул на мозг толстую, мокрую пелену. Мысли путаются, сбиваются в клубок, из которого торчит лишь один острый конец — паника. Абсолютная, животная паника. Я мокрая насквозь. Холодная вода просочилась сквозь тонкую ткань джинсов, облепила голые щиколотки, забилась под ногти на босых ногах, которые уже не чувствуют ни усталости, ни боли — они просто деревянные, непослушные колоды, которые я с нечеловеческим усилием переставляю, проваливаясь в рыхлую, предательскую массу.

На мне нет обуви. Нет куртки. Только джинсы и тонкая кофта, которая теперь, промокшая, облепила тело ледяным саваном и не греет, а лишь отнимает последние крохи тепла. Воздух такой холодный, что каждый вдох обжигает лёгкие, и давит на глаза, заставляя их безостановочно слезиться. Слёзы смешиваются с талой водой на лице, и мир передо мной плывёт, размывается в серо-белую картинку ночного города. Тени от голых деревьев кажутся длинными, тощими руками, тянущимися из-под земли, чтобы схватить за лодыжки.

Я спотыкаюсь, и земля внезапно уходит из-под ног. Я падаю на колени, вгрызаясь в снег ладонями. Руки — все в мелких, рваных ранах. Я не помню, как их получила. Может, о лед, может, осколки стекла там, в том аду, из которого я вырвалась. Но сейчас, в объятиях холода, я их не чувствую. Только лёгкое, отдалённое жжение где-то на границе сознания и онемения. Боль — это роскошь для тех, чьё тело ещё способно чувствовать. Моё тело чувствует только холод.

«Встать. Нужно встать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Я близко. Мне нужно добежать. Быстрее. Нужно добежать».

Этот обрывчатый, навязчивый ритм стучит в висках, заменяя собою сердцебиение. Я пытаюсь оттолкнуться, но ноги, эти предательские колоды, не слушаются. Они подкашиваются, и я снова оседаю в снег. Джинсы моментально пропитываются ледяной влагой. Холод проникает глубже, достигая самых костей таза. «Я не спасла его». Мысль не звучит, она просто есть — огромная, чёрная, бездонная дыра в центре всего. Я не смогла помочь ему. Он остался там. Он лежит там один, в темноте, и уже явно не почувствует ни этого пронзительного холода, ни тепла, если бы оно вдруг явилось.

Я сделала отчаянный рывок. Какая-то неведомая сила, последний резерв, выданный телом на отчаянный побег. Я встаю. Каждое движение требует невероятного напряжения мышц пресса, спины, бёдер. Я еле перебираю ногами, стараюсь ускориться. Сил нет. Дыхание рвётся из горла клочьями пара. Я устала. Я замерзла. А он… А он уже ничего не чувствует. Это знание — самый страшный холод, проникающий глубже любого мороза.

И вдруг — движение впереди. Из-за угла старого кирпичного дома появляются две фигуры. Они идут навстречу, смеясь о чём-то своём, мирном, далёком. Двое. В тёмных, почти чёрных пуховиках. Они явно не ожидали увидеть здесь, в этом тихом переулке засыпающего спального района, такую картину: полубезумная девушка, босиком по снегу, в промокшей насквозь одежде.

Они останавливаются. Смех обрывается. Молодые люди смотрят широко раскрытыми глазами. Я не могу разглядеть их лиц – они в тени, а мои глаза застилают слёзы и пелена усталости. Но они меня видят отлично. И я замечаю, как выражение беззаботного любопытства на лице того, что ближе, сменяется сначала недоумением, потом шоком, а затем – внезапным, щемящим узнаванием.

— Эй! — его голос пробивается сквозь шум в моих ушах, звучит неестественно громко в давящей тишине переулка. — Эй, что с тобой?

Он делает несколько осторожных шагов ко мне. Я не узнаю ни его, ни голос. Мир сузился до тоннеля, в конце которого — безопасность, дом, а сейчас на пути стоят эти двое. Они — препятствие. Или спасение? Мозг отказывается анализировать.

Второй парень остаётся чуть в стороне. Он не двигается, его поза выражает настороженность и даже брезгливость. Он озирается по сторонам, как бы проверяя, не засада ли это, не спектакль. Его друг продолжает говорить, приближаясь:

— Ты в порядке? Ты… Боже, ты вся мокрая. Где твоя обувь? Ты замёрзнешь насмерть!

Вопросы сыплются один за другим, но они не долетают до меня целиком. Они разбиваются о непрекращающийся звон в ушах — высокий, пронзительный. В глазах темнеет, плывут чёмные пятна. В лёгких — холод, будто я наглоталась осколков льда. Мне нужно идти. Нужно дойти и рассказать всё. Он ответит за всё. Он должен ответить. Я должна это сделать. Я должна…

— Эй, по-моему, она под чем-то, — говорит тот, что держится в стороне. Голос его тише, но отчётливо слышен в морозном воздухе. В нём нет сочувствия, только тревога и желание поскорее убраться отсюда, не ввязываться в проблемы. — Давай уже позвоним в «скорую» и всё.

«Под чем-то». Слова долетают до сознания сквозь толщу льда. Что он имеет в виду? Наркотики? Смешно. О, как смешно. Если бы у меня были силы, я бы рассмеялась. У меня в организме только адреналин, который уже на исходе, и боль. Невыносимая, вселенская боль.

Я с трудом поднимаю руку, будто она весит центнер, и прикладываю ладонь ко лбу. Кожа горячая, а пальцы ледяные. Когда я отвожу руку, на подушечках пальцев, смешавшись с грязью и талым снегом, алеет яркая, алая полоска. Кровь. Значит, я всё-таки поранилась.

— Эва, — говорит первый парень, и его голос звучит уже совсем по-другому — мягко, настойчиво, без паники. Он осторожно берёт меня за плечи, стараясь не дать упасть. Его прикосновение почти горячее сквозь мокрую ткань. — Эва, послушай меня. Скажи, что случилось? Ты меня узнаёшь?

Откуда он знает моё имя неважно. Важно — донести. Пока я ещё на ногах. Пока не отключилась. Собрать все силы. Все мысли, все осколки сознания в один острый, режущий кулак.

Я поднимаю на парня взгляд. Глазам больно фокусироваться. Я открываю рот, и губы, потрескавшиеся от холода, с трудом слушаются. Воздух выходит с хрипом, и я произношу три слова. Три слова, которые являются кратким описанием всего ужаса, всей потери, всей несправедливости, что обрушилась на мир. Голос мой хриплый, срывающийся, тихий, но в тишине переулка он звучит громче выстрела:

— Они убили его.

И всё. Кончилось. Батарейка села. Свет в тоннеле гаснет. Ноги окончательно подкашиваются, и я падаю, но не на колючий снег, а в чьи-то руки, которые резко подхватывают меня.

Тьма. Густая, беспросветная, без снов и мыслей.

Глава 1

Эва

Я всегда была «недостаточна». Это слово, словно клеймо, впечаталось в моё самоощущение с подросткового возраста, а может, и раньше. Недостаточно красива — эту оценку я считывала не с прямоты чужих слов, а с быстрых, скользящих взглядов, задерживающихся на моих подругах и лишь мельком касающихся меня. Недостаточно умна — этот вердикт выносили неумолимые цифры в зачётке и вечное «твёрдая четвёрка», редко перерастающая в пятёрку, да и то по предметам, которые никому, кроме преподавателя, не были интересны. Я была «средней». Не фоном, но и не главным героем картины. Не молчаливой тенью в углу, но и не той, чей смех слышен за три стола. Устраивало ли это меня? В каком-то извращённом смысле — да. В этой серой зоне было безопасно, предсказуемо. Загонялась ли я из-за этого? О, да. Каждая внутренняя встряска, каждый приступ рефлексии в три часа ночи был именно об этом. О том, что «сойдёт» — самое обидное слово. И абсолютно неважно, касается оно годовой оценки, нового платья или чёртового макияжа, который всё равно не скрывает бледность кожи и усталость под глазами.

Учеба на третьем курсе университета давалась мне с трудом. Как же я хотела сюда поступить! Правда, если копнуть глубже, желание это питалось не столько страстью к будущей профессии, сколько отчаянным бегством от всего, что было до. Я не была сильна в точных науках: цифры в учебниках по математике расплывались в тревожный туман, законы физики казались злой шуткой мироздания, а одна мысль о химических формулах и таблице Менделеева вызывала тихую, но отчётливую панику. Гуманитарные науки? Ну, тут было чуть лучше. Сочинения я писала без мук творчества, но и без особого блеска, методично собирая аргументы, как бухгалтер сводит дебет с кредитом. Литературу же, со всей её страстной многословностью, я просто не любила — слишком много эмоций, слишком много претензий к глубине. И вот этот побег от всего, что требовало либо железной логики, либо пламенного сердца, привёл меня на фамильярно звучащее направление «Реклама и связи с общественностью». Что-то среднее. Не наука, но и не чистое творчество. «Сойдёт», — подумала я тогда. И вот теперь, на третьем курсе, я пожинала плоды этого выбора: горы скучных теорий, препарирование чужих успешных кейсов и тоскливое ощущение, что я учусь быть профессиональной посредственностью, человеком, который должен нравиться всем и сразу, не имея при этом собственного чёткого лица.

— Эванс Эва, — раздался ровный, лишённый всяких эмоций голос Анастасии Александровны, прозвучавший как приговор в тишине полупустой аудитории. — Сессия сдана на «удовлетворительно».

Я кивнула. Опять. Золотая середина моей академической жизни. Не провал, чтобы бить тревогу, и не успех, чтобы им гордиться. Проходной балл в следующую, неизвестно зачем нужную, жизнь.

Эванс Эва. Да, именно так. Не Эвелина, не Ангелина, не даже просто Ева. Полное, двусложное, слегка вычурное. Почему мои родители сочли нужным наградить меня именно таким именем? В их объяснениях сквозила претензия на уникальность, плохо понятая и потому неуклюже воплощённая. Фамилия отца, Эванс, в его устах звучала «элитно», с придыханием и отзвуками неких былых побед. От кого именно он её унаследовал, история была мутной. Вроде прапрапрабабушка, которая в смутные времена умудрилась перебраться в США, работать там горничной или, по другой версии, медсестрой, встретила прапрапрадеда, такого же растерянного эмигранта. Их возвращение в Россию обросло легендами о тоске по родине, но мне всегда казалось, что их просто выгнали с чужой земли за ненадобностью. Так или иначе, фамилия прижилась, а вот английский язык в семье благополучно выветрился уже к моменту моего рождения. Ирония судьбы: Эванс из московской пятиэтажки, не способная связать и трёх слов на языке своих теоретических предков. Отец, однако, любил говорить за семейным ужином: «Мы, Эвансы, должны соответствовать». Соответствовать чему — оставалось загадкой.

— Счастливых праздников, — уже более мягко заключила Анастасия Александровна, закрывая журнал.

В аудитории мгновенно поднялся гул, скрип стульев, шелест страниц и сумок. Все торопились вырваться на свободу, в предновогоднюю Москву, залитую уже вечерними огнями. Я, не спеша, почти бережно, уложила в потёртый рюкзак конспекты, ручку и пачку салфеток. Мои движения были медленными, будто я пыталась оттянуть момент, когда нужно будет встать и выйти в этот холодный, требовательный мир.

— Ну что, сегодня пешком? — раздался звонкий голос прямо у моего уха. Я вздрогнула. София уже стояла рядом, пританцовывая от нетерпения, её зелёные глаза сияли как два изумруда в обрамлении густых тёмных ресниц. — Ты посмотри, как красиво! Снег хлопьями валит, просто сказка!