Пролог

Странное чувство понимать, что в жизни что-то идет не так, и все равно плыть по этому течению, не сопротивляться. Ложь. Лаборатория. Он. Страшно, насколько привычными могут стать вещи, которые когда-то казались недопустимыми, аморальными, просто жестокими.

Направляясь на очередное «свидание», я снова думаю об этом. Не знаю только зачем. Смысла в подобном самоанализе нет никакого.

Очередной поздний вечер.

Мое очередное «задержусь на работе».

Тесное подсобное помещение.

И Джефф.

Он даже не удосужился переодеться. Его форма, помятая после тренировки, все еще хранит запах пота и железа – запах войны. В другой жизни это могло бы показаться мне отталкивающим, но сейчас это единственное, что напоминает мне о том, что я еще жива. Его руки, сильные и грубые, хватают меня так, будто хотят стереть все то, что я сделала сегодня, все то, чем я стала. И я позволяю ему. Потому что именно здесь, в этих минутах, я снова чувствую себя человеком.

Лицо касается стены. Слышу, как он снимает штаны. Чувствую, как его рука сильнее прогибает меня, давя на спину.

Его прикосновения – это не нежность. Это не любовь. Это что-то более первобытное, более грубое и оттого более честное. Здесь нет места притворству, нет масок, которые я ежедневно примеряю перед мужем, перед самой собой. Здесь есть только тьма, которая поглощает все: мои мысли, мои страхи, мою вину.

Зажмуриваюсь, когда его руки скользят по моей коже. Не потому, что мне больно. А потому, что если я открою глаза, то увижу правду. Увижу себя такой, какая я есть на самом деле. Женщину, которая предала все, во что когда-то верила. Мать, которая забыла своих детей. Жену, которая предала мужа. Ученого, который переступил через мораль ради данных и результатов.

– Тише, – шепчет он, но его голос режет, как сталь. Грубый. Непреклонный.

Джефф снимает с меня халат. Расстегивает платье, задирает его. Его движения лишены сомнений. Он знает, чего хочет. И он знает, кто я. Джефф не пытается сделать вид, будто я другая. Возможно, именно поэтому я возвращаюсь к нему снова и снова. Потому что только здесь, в этой темноте, я могу быть собой. Той, кем стала.

– Шире, Карли, – произносит он тоном, не терпящим возражений, и его ладонь обжигает мою кожу коротким, резким шлепком по ягодицам.

Его тело давит на мое, прижимая к холодной стене. Я чувствую его тяжесть, его силу, его власть надо мной. Кобура с оружием касается моей обнаженной кожи – ледяной металл напоминает о том мире, из которого он пришел. О мире, где нет места слабости. Где каждый шаг рассчитан, каждое движение имеет цель.

И сейчас, под грузом его тела и власти, я чувствую себя лучше. Здесь то, что я заслужила.

Может быть, это и есть мой ад. Но, возможно, именно здесь, в этой тьме, я нахожу свою последнюю опору. Последний способ дышать.

Еще миг, и я чувствую Джеффа в себе. Его движения резки, почти механически точны – как будто он выполняет еще одну миссию, еще один приказ. Но в этом есть что-то странно успокаивающее. Только его тело, мое тело и пустота, которая растекается между нами, заполняя все вокруг.

– Не двигайся, – командует он, и я послушно замираю. Его голос здесь – закон, единственный, которому я готова подчиняться. Он не требует от меня быть кем-то другим. Он берет меня такой, какая я есть. Разбитой. Грязной. Опустошенной.

Каждый толчок – это попытка забыть. Забыть, что я сделала. Забыть, кем стала. Забыть, что где-то там, за пределами этого помещения, есть мир, в котором я должна играть роль жены, матери, ученого. Здесь же нет ролей. Здесь есть только правда. Грубая, безжалостная правда о том, что я уже не человек. Я инструмент. Оружие. Такая же, как те, над кем проводила эксперименты.

Руки Джеффа скользят по моему телу, оставляя следы, которые будут видны еще несколько дней. Каждое прикосновение – это метка, напоминание о том, кто я и где нахожусь. Его пальцы сжимаются на моих запястьях, заставляя меня чувствовать себя уязвимой, слабой. Но именно в этой уязвимости есть что-то освобождающее. Я больше не должна быть сильной. Не должна держать все под контролем. Здесь он берет на себя эту роль.

– Как же ты это любишь, быть моей… – его голос низкий, хриплый, словно он сам едва сдерживается. Он не спрашивает. Он утверждает. И я не могу не согласиться, потому что это правда. В этот момент я действительно принадлежу ему. Полностью и без остатка.

Его движения становятся резче, настойчивее. Он трахает меня жестче, заставляя чувствовать каждый момент его власти надо мной, каждый его дюйм во мне. Боль пронзает тело, но она не остается одна. Она смешивается с чем-то более глубоким, почти неуловимым – темным, первобытным, древним. Это чувство будто вырывается из самых недр моего существа, обнажая то, что я так долго пыталась скрыть даже от самой себя долгое время.

Джефф входит во всю длину, заполняя меня не только физически, но и этим странным, диким осознания его присутствия. Его бедра движутся резко, жестко. Каждый толчок отзывается внутри.

Я чувствую его руки, сжимающие мои бедра еще сильнее. Но мне все равно. Это не удовольствие. Это что-то большее. Что-то из древних времен. Словно мы оба вернулись к истокам, к тому времени, когда человеческие отношения были простыми и жестокими, когда не было места для лжи или игры. Только власть. Только подчинение более сильному. Все как у нас в Агентстве.

Каждое движение его тела кажется контролируемым, рассчитанным, но в то же время полным грубой, животной силы. Он берет меня так, как хочет, не спрашивая разрешения, не заботясь о том, что я могу чувствовать. Словно каждое движение стирает еще один слой лжи, которая покрывает мою душу. Я больше не доктор Карла Нейл. Я больше не жена Дэвида. Здесь я просто тело, которое он использует для своего удовлетворения. И в этом есть странная честность.

Это что-то другое. Что-то, что существует где-то между жизнью и смертью, между прошлым и настоящим, между тем, кем я была, и тем, кем стала.

Когда зубы Джеффа касаются моей кожи, оставляя следы, я вздрагиваю. Не от боли – хотя она есть. А от того, что понимаю: это то, что я заслужила. Эти укусы, эти синяки – это плата за все те решения, которые я принимала. За все те жизни, которые разрушила. За все те маски, которые надевала.

– Пожалуйста… – шепчу я, но даже сама не знаю, о чем прошу. Остановиться? Продолжить? Больше? Меньше?

– Тихо, – обрывает он меня, и его рука опускается на мое горло. Не сильно. Не до конца перекрывая дыхание. Очередное напоминание: здесь я не хозяйка. Здесь я ничто.

Его движения становятся быстрее, грубее. Тело Джеффа полностью подчиняется инстинктам. Мои пальцы скользят по холодной стене, царапая ее в попытке найти опору. На поверхности остаются едва заметные следы – маленькие борозды, словно отчаянные метки того, что я все еще здесь, что я существую. Но звука нет. Ни криков, ни стонов. Только мое дыхание, рваное и прерывистое, эхом отдается в тесном помещении: вдох, выдох, вдох, выдох. Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что напоминает мне, что я еще жива.

Но Джефф все равно решает зажать мне рот своей ладонью. Его прикосновение грубое, бесцеремонное, но в этом есть что-то до боли знакомое. Я чувствую запах пороха, который въелся в его кожу, – тот самый запах, который всегда сопровождает его, словно он никогда не может полностью избавиться от него, даже здесь, вдали от поля боя. Этот запах вызывает во мне противоречивые чувства: тошноту и одновременно странное успокоение.

Его ладонь давит на мои губы, заглушая даже те немногие звуки, которые могли бы вырваться наружу. Это не просто акт контроля. Это заявление. Очередное напоминание о том, что он владеет и этим, каждым моим движением, каждым вздохом, что моя жизнь в его руках. И я позволяю ему. Я позволяю ему все, сдавшись уже давно.

Когда все заканчивается, я чувствую, как его тело расслабляется на мне, а он кончает мне на спину. Он все еще тяжелый, но теперь эта тяжесть кажется другой. Не давящей.

Он отстраняется, одевается. Без слов. Без объятий. Без извинений. И я благодарна за это. Потому что если бы он попытался утешить меня, если бы сказал хоть одно мягкое слово, я бы, возможно, разрыдалась. А этого нельзя допустить. Ни здесь. Ни сейчас.

Я остаюсь стоять у стены, пока он уходит. Дверь закрывается за ним, и я снова одна. Но теперь могу позволить себе дышать. Хотя бы немного.

На моей коже остались следы его рук, зубов, власти. Они будут напоминать мне об этом вечере еще несколько дней. И, возможно, это хорошо. Потому что когда они исчезнут, мне снова придется играть роль. Играть роль ученого. Матери. Жены.

Но тогда… тогда у меня будут силы для этого театра.