При написании работы я опиралась на мемуары Дэвида Нотта, врача-волонтера, его операции и опыт в Сирии, но есть и авторский вымысел. Есть события, которые я лишь брала за основу, но их ход продумывался мною. Произведение в первую очередь художественное!

Глава 1

Франция. Париж. Сентябрь, 2013

Натан Барье уныло наблюдал за работой кофеварки и докуривал сигарету. День был пасмурным, солнечные лучи не проглядывали сквозь темные тучи, но сейчас это было на руку: от яркого света ему бы стало еще хуже. Похмелье давало знать слишком сильно: голова болела, тело немного знобило. Но даже все это не давало ему отвлечься от мыслей. От попыток систематизировать их. От желания докопаться до истины и получить заслуженную награду.

Работая военным корреспондентом уже двенадцать лет, Натан научился мириться со многим и переносить непереносимое. Детство, во время которого его все время мотало из одной приемной семьи в другую, только закалило, будто бы готовило к будущему, к профессии, в которой он оказался по воле случая.

Натан был мальчишкой, когда отец влипал из одной истории в другую, из-за чего его временно лишали родительских прав. Пока Барье-старший исправлялся и доказывал это службе опеки, Натан жил у семьи-помощника¹. Первое время он верил, что отец придет за ним, поэтому не привязывался к семье. И тот приходил. Но хватало его ненадолго. В результате вскоре Натан оказывался у другой семьи. И так по кругу.

Спроси у Натана сейчас, когда он перестал ждать отца, верить в его исправление, он не вспомнит даже при желании. Жизнь казалась одним большим переездом, где постоянно менялись дома и лица. Впрочем, сейчас ничего не изменилось. Только места стали еще более опасными. И Натан признался самому себе уже давно – ему нравилось гордиться тем, что он выживал там, где у многих это не выходило.

Кофе сварился. Натан потушил сигарету и потянулся за чашкой. Сейчас он немного освежит голову и вернется к работе. К громкому материалу, который попахивает премией Лоренцо Натали².

Взяв чашку, он вернулся к столу, где так и лежали фото, заметки и статьи.

Вчера работа привела его к бутылке виски и поиску приключений в обществе одной из его девушек. Казалось, что только крепкий алкоголь поможет ему проглотить все происходящее в Сирии. Переварить. И правильно выдать людям, большая часть которых примут нужную информацию лишь в привлекательной обертке.

Та часть журналистики, которую Натан ненавидел больше всего. Многим людям, подавляющей части населения, нужен громкий заголовок, яркий кадр, чтобы они обратили внимание на содержание. И даже если это срабатывает, то не у всех хватает мозгов правильно принять информацию, понять, порой даже просто прочесть.

Натан отпил кофе, взглянул на снимки с антиправительственными митингами, спровоцированными убийством двух мальчиков полицией. Взглянул на свой снимок, сделанный в Сирии, но немного раньше. На снимке Натана группа мужчин ликовала. Они походили на болельщиков, чья команда выиграла. Руки подняты, рты открыты. Тогда от них исходила приятная жизненная энергия, радость момента, которые он захотел запечатлеть. Но на снимки они получились больше агрессивными, чем радостными. Наверное, причиной тому были бороды и слишком мужественные лица. Или просто сыграл тот факт, что как журналист, писатель, Натан был лучше, чем как фотограф.

Натан тогда написал статью о требованиях сирийцев, чтобы президент ушел в отставку. Обратил внимание на речь Асада³, что все беспорядки в стране спровоцированы Западом из-за его отказа подчиняться их реформам и вводить их в Сирии. Натан опубликовал снимки в блоге, который вскоре забросил, и забыл о кадрах, показывающих, что реакция простого населения была разная на эти события. Что революционеров там не так много, как пытаются показать некоторые СМИ, а люди просто проживают свои маленькие жизни с маловажными событиями и проблемами.

Кто-то проигнорировал это заявление, статьи о них, но малая часть людей захотела узнать больше. Взглянуть на ситуацию с обеих сторон. Но и она потерялась, когда прогремела новость об убийстве французского журналиста.

Натан немного знал Жиля Монте⁴ и в глубине души догадывался, что подобная кончина – лишь вопрос времени. Журналист славился легким сумасбродством. Когда Сирия поделилась на две части: западную – находящуюся под контролем правительства, и восточную – под контролем оппозиции, журналист ездил из одного города в другой, веря, что единственная угроза для него – правительственные войска. Поэтому он не надевал бронежилет, каску и вел себя крайне неразумно.

В его убийстве обвинили президента, и все попытки взглянуть на ситуации в Сирии с другой стороны прекратились.

И сейчас Натан видел самое подходящее время, чтобы вернуться к этому вопросу. Особенно в данную секунду, когда он взял в руки две фотографии: свою с «агрессивными болельщиками» и с антиправительственным митингом. И видел, как болельщики с его снимка в той же одежде, в тех же позах, с теми же выражениями лиц оказались на митинге, выступающим против президента. Фотошоп был хорош, но свою работу Натан узнавал везде.

И видя, что его снимок использовали, чтобы сфальсифицировать другой, Натан невольно каждый раз улыбался. Решение автора подделки было губительно для страны, но прокладывало ему неплохую тропинку в карьере, которую он знал, как использовать себе во благо.

Звонок мобильного отвлек его. Натан раздраженно посмотрел на звонящего, но, увидев имя, быстро сменил гнев на милость. Ему звонил Тибо. И Натан даже знал по какому вопросу.

– Я все помню, – с ходу заявил Натан, как только принял вызов.

– Конечно, помнишь, – по-дружески снисходительно усмехнулся Тибо. – Где еще твоя задница может провести уютный вечер? Одетт просит, чтобы ты купил по дороге зубную пасту. Я забыл, а ты все равно куда-нибудь зайдешь. И от меня просьба: возьми еще мыло. Какое-нибудь душистое. Думал, что купил, а забыл. Одетт просила, сам понимаешь…

От такого количества слов Натан даже нахмурился, но все понял. Познакомившись с Тибо в четырнадцать в одной временной семье, они так и продолжали дружить уже больше пятнадцати лет. Их пути были разными, витиеватыми, но они все так же полагались друг на друга. Ни удачный брак Тибо, ни разъезды Натана по горячим точкам это не изменили.

Натан подружился и с Одетт. Она оказалась действительно чудесной девушкой, а позже и женой Тибо, с которой они были в браке уже пять лет. Она зародила традицию, что перед каждой командировкой и после он приезжает к ним на ужин, рассказывая, куда он едет, насколько там опасно и когда от него ждать весточки.

Натан не был против. Как экстренные контакты у него везде стояли Тибо и Одетт Лелуш. Да и в тоскливые темные моменты жизни, прячась от обстрелов, солдат, ему всегда становилось чуть теплее на душе от мысли, что во Франции его кто-то ждет.

– Еще что-то? – по-дружески язвительно усмехнулся Натан.

– Если вспомню, то кину смс, – спокойно отозвался Тибо, игнорируя дружескую колкость, и продолжил: – Ждем тебя в семь. Как договаривались. И готовься. У Одетт много вопросов.

– Как всегда, – с улыбкой ответил Натан. – До встречи.

– Давай.

Натан уже убрал телефон от уха, когда из него донеслось суетливое «не забудь мыло». От этого он снова усмехнулся. Подобные пустяки напоминали ему детство в семьях-помощниках. Часто там было несколько детей, и всегда царила суета. Даже забавно, что во взрослой жизни они умудрились сохранить это настроение.

***

Ребенок плакал. Тибо пытался утихомирить годовалого сына, а Одетт делала последние приготовления для ужина. Многие французы из благополучных районов относились к еде слишком серьезно, порой даже со снобизмом. Блюда как искусство, вино лишь определенного сорта в зависимости от блюд.

В ужинах семьи Лелуш из всего перечисленного было только внимание к вину. И поэтому Натан любил эти вечера, пусть очень суетливые, пусть слишком шумные с рождением Этьена, пусть не идеальные, потому что хозяйка из Одетт была средней. Но в доме Лелуш была душа, которая трогала циничное сердце Натана. К которой он хотел возвращаться.

– Сын, иди к дяде Натану, он по тебе соскучился, – передавая Этьена Натану, весело произнес Тибо.

Натан не стал спорить и просто принял ребенка. Пусть он был рядом с Лелушами во время беременности Одетт и в последующие месяцы, все еще слабо представлял, как вести себя с детьми. Заметив краем взгляда усмешку Тибо, когда он неуклюже принял Этьена, Натан проигнорировал это, сосредоточив взгляд на улыбающемся мальчишке. Интересно, доживет ли он когда-нибудь до того момента, что будет так же держать своего ребенка?

Натан внимательнее вгляделся в детские черты Этьена, представляя себя отцом. И этот образ очень слабо рисовался в его воображении. Казался чем-то нереальным, как спокойствие и гармония в Сирии, куда он собирается в ближайшие дни.

***

– Я видела новости недавно. Все пытаются сбежать из Алеппо, а ты целенаправленно едешь туда.

Они уже сидели за столом и ужинали. Пусть Одетт старалась говорить спокойно, тревогу в ее голосе не уловить было нельзя. Натан привык. И прощал ей это. Она для него со временем стала как старшая сестра, которой было простительно переживать за него и давать непрошенные советы.

– Почему ты не обратишься куда-нибудь? Твои фотографии – твой интеллектуальный труд. Или как это называется? Уверена, что можно привлечь за их незаконное использование. Фальсификацию.

– Дело не в авторском праве, Одетт, – мягко поправил Натан, потянувшись за бокалом вина.

– Дело в его эго, – усмехнулся Тибо.

Натан не стал возражать. Он посмотрел на друзей и в очередной раз почему-то подумал, как забавно они смотрятся вместе. Высокий, кудрявый, мощный Тибо выглядел огромным диким медведем рядом с миловидной, худенькой Одетт.

Но на снимках это всегда выглядело интересно.

– Дело в… правде. Пусть и в некрасивой. И в свободе донести ее. Франция – первая в этом. У нас больше всего митингов, нападений и атак. У нас постоянно что-то поджигают и крушат витрины, и не продохнуть от слезоточивого газа. И все почему? Потому что мы вольны в проявлении свободы. Даже самой ее дерьмовой стороны. Вольны в том, как выразить свое недовольство. Пусть потом и отхватим за это, – отозвался Натан и поставил бокал с вином. – И я хочу донести свое мнение так, как я это хочу. А для этого мне нужно провести расследование в Алеппо.

Одетт тяжело вздохнула.

– Даже не знаю, хочу ли я привыкать к тому, что ты говоришь об этом с таким упоением, – горько заметила она.

Натан не стал на это отвечать. Наверное, ее можно было понять. Страшно жить с ребенком в стране, где постоянно выступают против чего-то. Где все привыкли, что радикалы поджигают машины и громят улицы в пылу борьбы. Где все парижане уже давно обходят главные улицы стороной, когда правительство принимает законы или происходит что-то остро-социальное. Как правило, обходят и на другой день.

Но подобное почему-то очень откликалось в его сердце. Откликалось в родной Франции. Откликалось на Ближнем Востоке. Откликалось в арабских странах. Люди боролись, разрушали режимы, брали свою жизнь в свои руки, пытаясь что-то изменить. А что касалось способов сделать это, истинных мотивов и грязи, то в этом Натан с удовольствием бы разобрался.

– Я уже объяснял про Асада, убийство журналиста и настроение в городе, – спокойнее продолжил Натан, позабыв про еду и вино. Одетт кивнула, давая знать, что все это помнила. – Город поделен на две части: правительственную и повстанцев. И, вроде как, первые – плохие, а вторые – хорошие. Но когда все было так? Наш мир – серый, а не черно-белый. Почему правительство против врачей? Почему всплывают видео, где повстанцы насиловали шестилетних девочек, отрезали головы сирийских военнослужащих и играли в футбол детьми из только что вспоротых животов женщин? Почему кто-то фальсифицирует снимки? Там происходит что-то. Что-то грандиозное. И я это выясню.

После его слов за столом воцарилась тишина. Даже малыш Этьен замолк и просто тянул руки к кудрям отца. Натан привык, что порой Одетт, даже Тибо, требовалось время, чтобы переварить то, что он говорит. Чтобы проглотить шок от зверств, царящих в местах, куда он ездит.