Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Юлия Сысоева, Лариса Татнинова

Компьютерная верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использована иллюстрация Славы Нестерова

© Маргарита Ронжина, 2026

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

0 Conceptus

(Концепция, квинтэссенция)

Он ел водоросли уже два дня.

На берегу снова подобрал длинные зелено-бордовые листья. Спешно откусывал, жевал, старался не принюхиваться. Но обоняние все равно передавало в мозг легкую плесневелость, пористую замшелость – так пахла крышка от банки с огуречным маринадом.

Соль и соль.

Часом раньше он утолял жажду – высасывал влагу из красных, обильно растущих на Севере ягод, шкурку отправлял обратно на землю. А рот жаждал твердой пищи. Теперь челюсти приятно сжимались над жесткими волокнистыми листьями северной ламинарии – на основательном стебле трофейного букета множились широкие плоские отростки. В сыром виде, конечно, не ароматный салат из морской капусты, но есть можно.

Он сел в безветренное место, откуда мог любоваться на пылающий яркий круг, на море, которое без препятствий, без осколков суши, перетекало за горизонт.

Соль и солнце. Третий день без людей.

И где-то там, на незаселенном полуострове, осталась беспутная, покинутая им Элли.

Волны бились о низкие скалы – словно скулы с четкими гранями его пластичных скульптур, – отходили назад, ритмично повторяли свой танец вечности. Хвостики и плавники мелькали на горизонте. Да, он знал, вечно можно: смотреть на дикую воду и китов; мять, формовать глину; трогать фигуры глазурью и огнем. Любить отчаянные в своей красоте виды, масштабы, ощущения.

Только скуп человеческий язык, думал он, если я попытаюсь объяснить остроту, красоту момента на ста диалектах, все равно ничего не добьюсь. Скупы и его человеческие руки. Только и могут касаться, рвать, гладить. Общаться так с миром. Но пока от порванных ран лишены главного – возможности ваять.

Впереди закровило соленое, цитрусовое солнце.

Он ощупывал основание растения – таллом – проводил пальцем по склизким граням, по побелевшему от скопления солей телу. Он его не убивал, нет. Природа делала все сама: выбрасывала отмершие или оторвавшиеся из-за волн, подводных течений водоросли – органы моря. А листья бесшумно танцевали в озерцах и ванночках, образованных отливом. Здесь, на конце земли – ведь дальше лишь дикое, неприрученное море и Северный Ледовитый океан, – нужно было изменить законы тяготения. Тогда листья взмывали бы на ветру, листья стремились бы к небу.

После такой концентрации соли он до смерти захотел пить. До смерти засолить себя, чтобы затянулись раны на руках, чтобы перестал ныть желудок. Он оставил рюкзак и немного походил налегке, пытаясь отыскать хоть каплю жидкости.

Пресная вода блестела, еле видимой пленкой выступала на черной горе, спускалась и рассеивалась где-то выше. Если бы он лизнул каменную влагу, вкус горечи вошел бы по пищеводу в желудок. Он раздумывал, не поискать ли где-нибудь воду или немедля припасть к скале языком. Отправился к ягодной поляне, с которой уже съел голубику и чернику, оставив плоды, пригодные лишь для высасывания сока.

Боковое зрение снова уловило оранжевый хвост хищницы-лисицы. Она – а может, их несколько – преследовала его весь путь. Если судить по офлайн-карте, он пересек за сегодня несколько ручьев и либо их не нашел, либо они пересохли из-за высоких температур. Север!

Он стянул верхние тактические и белые косметические перчатки, взглянул на тыльную сторону ладони, задел, хотя давал себе обещание их не трогать, не лелеять надежду на то, что коросты спадут, а под ними покажется, нет, не бутон, а нежная, новая, не кровящая мякоть дермы.

На его руках тоже расцветала экземная карта местности, она корками и нарывами показывала мягкую и твердую почву, застывая хаотично, болезненно. И если земле приходилось так же страдать при формировании верхнего слоя, то сейчас Степа бы мог ей сильно посочувствовать.

Пока он двигался – бежал? – рассуждал про свою экземную тектонику. Каждые несколько часов подходил к морю, смачивал кисти, пластилиновые самозастывающие обрубки, читал не молитву – перечислял этапы работы с глиной. Ведь если трогать материал руками не получается, надо хотя бы прикасаться языком к словам.

Соль и кожа.

Органы чувств любили играть в такие игры.

Днем он щупал такие знакомые трещины – словно глиняные цеки – на скалах и на собственных руках, задерживался на острых краях, думал, как же можно принять их, слабости, несовершенства, гордо стоять перед штормами и бурями, постепенно разрушаться, но не сгибаться, не падать замертво. Глина же, хоть и была гибче, так не могла, да и люди, да и он тоже. Они все были слишком хрупки.

Ах, Элли, Элли…

Ягоды немного облегчили жажду, и Степа разбил лагерь под горой, приготовился лечь пораньше. Жаль, нельзя ставить палатку близко к берегу, на крошащиеся графитовые породы. Водная масса или ветер слизнут его и отнесут в глубины, где нет ни муфельной печки, ни зуда, ни боли. Да и спать жестко, а после того, как он потерял подвижность, иннервацию пальцев, кожа на теле стала чувствительнее.

Ничего. Завтра до обеда он дойдет до Берега рыжих камней и военной базы, где протекает широкий ручей. Где-нибудь добудет воду. А там разберется, как вернуться домой. Только бы его не расстреляли на месте.

Шутки шутками, закутывался он в спальник, а разобраться бы с питанием, и можно обживаться. Обнаженная, бесстыдная телесность природы остро отдавалась по всему телу: буграми и камнями, острыми ветками, мягкими пружинистыми ягодами, мошкой в конце концов.

Но ему это нравилось. Всем приходилось меняться, подстраиваться, выдумывать формулы обмена. И здесь лепщик отдавался природе, пока она, природа, позволяла ему просто быть.

Странно, подумал он, я современный человек, пусть и немного помешанный, прожил столько лет в бетоне города, а хочу запереться в сарае на берегу речки, озера, пруда, моря, играть на дудочке и лепить отзеркаленные от воды кувшины, спускать их в воду, и чтобы вокруг только птицы, звери, деревья. Но тогда придется забыть о женщинах (пусть даже и не о ком уже забывать). Только печь и руки, глиняные люди, которых нужно будет вылепить самому, по образу и подобию…

А все-таки как воодушевляюще звучит.

Или устроиться на последнем этаже небоскреба, осязать, вдыхать энергию города, под инди-рок ходить за молоком в соседний магазин, в кроссовках, специально заляпанных грязью, потому что только брендовая, выверенная грязь имеет право на существование.

Желудок снова заныл, подталкивал к питательным воспоминаниям. Скучал ли он по индустриальным ароматам, по индустриальной телесности, по текстуре самых обычных предметов? И да и нет. Вспоминал, как погружал кисти, как кисти сами погружались в масло, по одному пальцу – раз-два-пять, и задерживались, постепенно передавая тепло, забирая ощущения, разбавляя, распаляя плотский жир и жар. Белая эмалированная кастрюля обхватывала конечности, задавала границы.

Перевод продуктов, стыд, стыдоба; войны и голода на тебя не хватает, сказала бы мать. Эксперимент, не мысленный, не теоретический, живой, ответил бы он. Научный интерес. Хлеб скульптора. Фантазии. Скука. Масляная масса. Смазка для пальцев. Преграда между слизистой рта и симпатической нервной системой.

Подтаявшая бутербродная основа. Подбавить бы на подушечки кожного сала. Облизать. Другой рукой положить сверху сыр. Прикусить, но без хлеба. Вечное баловство, игра, дактилоскопия смыслов, рисунки, которые режущий предмет оставляет на желтеньком брикете: арки, петли, завитки.

И история человека – как стек-петля боли, с рисунком хаотичных завитков. Двигайся. Ведь как иначе можно наделить что-то смыслом, перевернуть тоску. А там, под ней, найти загадку, разгадку, смерть.

Соль и страсть.

Соль и глину, глину. Глину…

С рассветом Степа поднялся, быстро собрался в живительный, как он надеялся, путь. Взлохмаченное солнце размазывало перед глазами мутное марево, рисовало красные электрические круги, но ноги шагали бодро, несли уставшее, однако не измотанное тело. Он дошел до ворот из колючей проволоки, потрогал табличку, запрещающую вход на территорию военных, и протиснулся в проход.

Цокнул пленкой, образовавшейся на пересохшем языке. И еще быстрее зашагал вверх, стараясь не смотреть на оставленную по обе стороны от тропинки технику, но глаза улавливали старые вагончики и ржавые грузовики. Соль не щадила никого: ни его пальцы, ни горы железа.

– Эй! – раздалось спереди и сбоку, с нескольких сторон.

Он повернулся и поднял руки вверх: вот, Северный Русал, я и приплыл.