Психотронный диалог (вместо предисловия)

– Ознакомьтесь с азами теории.

– Ознакомился.

– Почитайте сочинителей, к которым лежит душа.

– Почитал.

– И к кому она лежит?

– Больше всего к Вам.

– Тогда прошу ко мне всерьез...

– И надолго. Совершенно Ваш.

– Следует проникнуться конструкцией строфы, которую называют онегинской.

– Уже! Проникнулся!

– Хороша, не правда ли?

– Великолепна!

– А Вам подходит?

– Нет.

– Не хотите, чтобы и встречный, и поперечный тыкал в Вас пальцем: «Эпигон!»?

– Да. Но не только. И объективно: великовата она, Ваша, онегинская.

– Придумайте свою – покороче и другого строения.

– Придумал.

– Ну что ж... Осталось всего-то ничего: написать!

– Да уж...

– Роман в стихах!

– Считать извольте львиным вашим рыком, что собеседник Ваш то ж шит не лыком. Но нынче знатоки с улыбкою твердят: «В стихах романов давненько не творят».

– К чему тогда ведете разговор? И не тщета ль задуманный сыр-бор?

– Быть может, повесть в рифмах. Иль рассказ. Или иной, но стихотворный сказ...

– Ни пуха ни пера!

– К черту!

Пролог

Для вас, читатель, труд мой скромный.

Скажу вам сразу: слог мой прост.

И в том залог надежный дружбы

меж нами: стих мой незаёмный

вихлять не будет вкривь и вкось, –

не мыслю в кренделях я нужды.

А под укроп: «Национальность

героя вашего, дружок?», –

такой в зажарке артишок:

«Я не ломлюсь в оригинальность...

Что русский, иудей, татарин...

Не всё ль равно? – Адам! Каштарин...»

Адам Каштарин – мой приятель.

Я холост, он давно женат,

хоть и моложе на два года.

Мне двадцать пять, я строф ваятель –

тем занят в основном мой штат.

А он – искал на бабе брода.

Нашел ли? – то в деталях ниже.

Но в общем виде можно здесь:

в исканьях тех, знать, что-то есть,

коль на Чукотке и в Париже,

Москве, Нью-Йорке, Праге, Лиме

наш брат живет и дышит ими...

Да что Париж! – Француз, вестимо,

в том деле издавна мастак:

он даже бреется не утром,

а в ночь, что, значит, для любимой.

И постсовок – тож не простак,

тем паче в паре с Голливудом.

Да и туземный телевижен

в борьбе за половой прогресс

(салют, раскрепощенный секс!)

столь разухабисто подвижен,

что тайн ни-ни и в глухомани,

ну, даже для малютки Мани...

Часть 1

1

Ребенок каждый уникален,

достоин ласки, добрых слов

(хотя б за ангелов в глазёнках),

быть может, даже гениален,

пока младенческий покров

не сменится вульгарной пленкой.

Но знает Клио то явленье:

в простой что ни на есть семье

растет дитя – не буриме,

а нормам заданным в гоненье.

От мира и себя в секрете

такие не взрослеют дети.

2

Адам – я истинно вещаю, –

и есть феномен сей точь-в-точь.

То ведомо лишь мне – и только...

Ни сном ни духом – жаль! – не знаю,

дана ль Адаму воля смочь

раскрыть свой гений с чувством, толком...

Иль мерзкая рутина быта

небес поглотит все дары...

И будет коротать он дни

в тени разбитого корыта...

А данная ему роль свыше

найдет приют под хваткой крышей...

3

Ярлык безоблачная младость

фальшив, надуман и смешон.

Адаму годиков в четыре

сны нагоняли страх и тягость:

опасность, темень, волки, – он

был жертвою в том жутком мире.

Сон оборваться мог внезапно,

а явь была того страшней:

«Ой, к маме, к мамочке, скорей!» –

и он просился к ней невнятно.

Не нужно здесь речей потока,

мать и без слов поймет ребенка.

4

В лет пять он папу про охоту

рассказы повторять просил.

И всякий раз внимал в восторге:

как ждал родитель антилопу,

как месяц из-за туч брезжил,

как царь-олень ветвисторогий

шел осторожно к водопою,

как в ожиданье не заснуть,

как дичь до залпа не вспугнуть

и как в степи шакалы воют...

Малец в любви к отцу купался,

тот чуял, нет ли, – улыбался...

5

Был брак родителей неравный –

межа змеит в менталитет:

жена – дитя берез и сосен,

намного младше (факт банальный),

пенаты мужа – знойна степь, –

в одном дому весна и осень,

да в графах нац – такая ж разность.

Ну, словом, чашенька полна.

Спасибо, вера хоть одна.

Не то б лишь развестись осталось...

Нет, не для деток соль сей речи...

Им разве до противоречий!..

6

Беременность, на сносях, роды:

всего раз семь – и только дочь,

вдруг обрывался век которой,

пройдя не больше полугода.

Не диво: женщине невмочь,

безмерна скорбь, бездонно горе...

Сполна хлебнула доли горькой,

к тому же нрав у ней крутой:

«По струночке, сын дорогой!» –

Шлепка, тычка, а то и порки...

Наш малышок уединялся,

себе в несчастьях изливался...

7

Мальчишкам старшим подражая,

он пробежался по трубе.

Два раза, в третий – оступился:

внизу хоть речка не большая,

но хватит утонуть вполне

тому, кто плавать не учился.

С трубою той же бедолага

обняться, падая, успел:

сам вряд ли б вылезти сумел,

да выручка – всегда во благо.

Не то бы не слагать мне песен,

не то бы был я безутешен...