Слова автора.

Уважаемый читатель!

Эта история «родилась» не в одночасье. Ее страницы вобрали в себя многие размышления, бессонные ночи, моменты сомнений и озарений. И прежде, чем вы начнете это путешествие, я хочу поделиться тем, что лежит за строками.

Первое – благодарность.

Все, что создается руками человека, – лишь отражение милости Творца. Поэтому в первую очередь я воздаю хвалу Всевышнему Аллаху, Который даровал мне возможность взяться за перо, наделил терпением завершить начатое и вложил в сердце стремление рассказать эту историю. Без Его воли ни одна буква не легла бы на бумагу.

Далее – я благодарен моей супруге, чья вера в меня никогда не колебалась, даже когда моя собственная уверенность давала трещину. Спасибо за то, что ты была тем ярким светом, что звал вперед, когда я терял путь. Твои поддержка и вдохновение – бесценны.

Я также благодарен всем, кто так или иначе соприкоснулся с этой книгой: близким, друзьям, коллегам – тем, кто читал первые наброски, задавал вопросы, делился впечатлениями или просто говорил: «Продолжай». Ваши слова стали кирпичиками в стене, за которой рос этот мир.

Второе – о книге.

Перед вами – исторический триллер, действие которого разворачивается в реальной эпохе, среди подлинных географических и культурных реалий. Вы встретите знакомые названия городов, отголоски настоящих событий, атмосферу, которая, как мне хочется верить, передает дух того времени.

Но все-таки давайте не забывать – это художественное произведение. Главные герои, ключевые события и некоторые локации (например, деревни аль-Хама и Бенальония) вымышлены. Я не ставил целью исказить историю – скорее, я попытался вплести вымысел в канву реальности так, чтобы он ощущался естественно. Если где-то границы между правдой и фантазией оказались размыты – это осознанный авторский выбор, а не ошибка.

Третье – к читателю.

Мне бы хотелось, чтобы эта книга стала для вас не просто развлечением. Я надеюсь, что после последней страницы у вас останется легкое послевкусие – вопрос, размышление, эмоция. Может быть, вы захотите узнать больше о той эпохе, в которой живут мои герои, или, наоборот, задумаетесь о том, как легко прошлое переплетается с реальностью.

Как бы то ни было – я благодарю вас. Для писателя нет большей награды, чем внимательный читатель.

Пусть Всевышний вас бережет!

С искренним уважением,

Мансур.

Пролог.

Год 558 от хиджры (1163 год от Рождества Христова).

Деревня Аль-Хама, граница Аль-Андалуса.

Тень креста, поднятого над головой одним из солдат, дрожала на земле, будто испуганная.

Пожар.

Деревня горела, как жертвенный костер.

Соломенные крыши вспыхивали одна за другой, и ветер гнал огненные языки от хижины к хижине, словно сам дьявол лизал землю. Дым, густой и едкий, застилал звезды, смешиваясь с криками, лязгом металла и треском пожираемых пламенем стен. Над всем этим возвышалась мечеть – ее минарет, охваченный огнем, кренился, словно подкошенный великан, готовый рухнуть и похоронить под собой последние следы молитв.

Ансельмо – еще монах, еще Анхель, присланный обращать мосарабов¹ халифата, уходящих в ислам, в «истинную веру креста», – бежал по узкой улочке, спотыкаясь о брошенные кувшины и разбитые лампы. Его ряса, пропитанная запахом гари и крови, цеплялась за острые камни. Впереди, у горящей мечети, метались тени: люди в кольчугах с щитами, где кресты соседствовали с гербами – золотой лев Леона, родовые знаки кастильских наемников и даже волчья голова какого-то баскского вождя. Лица солдат, искаженные яростью, освещались пламенем, как лики демонов.

Один из них – высокий, с медвежьей гривой рыжих волос и шрамом через левый глаз – размахивал окровавленным топором, отдавая приказы хриплым голосом. На его плаще болтался потрепанный герб – золотой лев на алом поле.

– Deus vult²! – ревел он, и его люди подхватывали клич.

Ансельмо замер. Он знал этих наемников – басков и леонцев, воюющих на стороне того, кто заплатит. Их наняли для «очищения» границы, но войны не было – только резня.

– Остановитесь! – его голос, обычно тихий и кроткий, сорвался на крик. – Это же мирные люди! Это женщины! Дети!

Командир медленно повернулся. Его глаза, холодные и пустые, не согреваемые даже горящим вокруг пламенем, как лезвие ножа, скользнули по монаху.

– Мирные? – он плюнул на землю. – Они прятали оружие. А их имам призывал резать христиан.

– Ложь! – Ансельмо шагнул вперед. – Я знаю эту деревню. Их имам дал мне кров и не требовал ни от кого перехода в ислам! Их дети…

– Их дети будут гореть в аду вместе с ними, – перебил командир. – А ты, монах, либо помогаешь, либо убираешься. Или твои проповеди сделали тебя их псом?!

За его спиной двое солдат волокли за руки старика в разорванном халате. Его борода была в крови, но он что-то шептал – может, молитву, может, проклятие.

Ансельмо сжал кулаки и рванулся вперед, но меч наемника уперся ему в грудь.

– С нами или с ними.

– Ренегадо…³ – бессильно пробормотал монах и, проводив усталым взглядом солдат со стариком, побрел в сторону. Не куда-то конкретно, а просто мимо горящих домов.

Сквозь дым он увидел лежащую женщину. Еще живую. Ее живот был вспорот, а руки сжимали сверток – тряпичную куклу. Не ребенка. Просто куклу.

– Где Ты? – монах не сразу понял, что это кричал он сам. – Где Ты, когда дети горят заживо? Где Ты, когда крест стал символом палачей?

Ответом был только гул пламени.

«Небеса молчат… – Ансельмо верил, что Божья кара должна обрушиться на зло, но сейчас зло торжествовало. – Deus vult? – пронеслось в голове. – Разве этого хочет Бог?»

Он вспомнил слова аббата: «Сомнение – дьявол у твоего уха». Но разве сейчас можно было не сомневаться?

Ансельмо шел сквозь ад.

Воздух был густым от дыма, и каждый вдох обжигал легкие, словно он вдыхал не пепел, а саму боль этого места. Под ногами хрустели обугленные ветви, разбитая глиняная посуда, а где-то впереди слышались глухие удары, крики, ржание лошадей.

Люди метались между горящих домов, как затравленные звери. Женщина в разорванном покрывале прижимала к груди узел с пожитками и бежала, не разбирая дороги, пока не споткнулась о тело, лежащее поперек тропы. Мужчина с окровавленным лицом тащил за руку ребенка – мальчик молчал, широко раскрыв глаза, будто все происходящее было страшным сном.

Ансельмо хотел кричать, чтобы остановить это безумие, но язык прилип к небу.

Запахи смешивались в удушливый кокон: сладковатый дым горящего дерева, жирный смрад шерсти и кожи, медная вонь крови, свежей и уже запекающейся на камнях. И под всем этим – терпкий аромат шафрана, рассыпанного из разграбленных лавок.

Он обернулся.

Мечети уже почти не было видно – только столб огня, вздымающийся к небу. И сквозь гул пожара доносились хриплые команды на ломаном арабском: «Ищите золото!»

Где-то совсем близко послышался тихий смех.

Ансельмо дернулся. У разрушенного колодца сидел наемник – молодой, почти мальчишка, с веснушчатым лицом. Он что-то жевал, рассеянно разглядывая окровавленный нож в руке. Рядом валялась разбитая лампа, и в луже масла отражались последние языки пламени.

– Разве не прекрасно? Все их молитвы превратились в дым! – вдруг сказал парень, заметив взгляд монаха.

Ансельмо не ответил.

Он посмотрел на свои руки – они дрожали. Не от страха. От ярости.

Внутри него что-то сломалось.

Не вера – она умерла еще у мечети. Не сердце – оно билось слишком громко. А тот последний мост, что связывал его с миром, в котором Бог был милостив.

Он поднял с земли обломок кинжала.

– Эй, монах! – крикнул наемник. – Ты чего?

Ансельмо посмотрел на него. И шагнул вперед. Он уже представил, как делает это. Все, что нужно было – шагнуть еще, приблизиться, вонзить клинок в мягкое место под челюстью, туда, где пульсирует жила. Веснушчатое лицо исказилось бы в гримасе, кровь хлынула бы теплым фонтаном, а в глазах – сначала непонимание, потом ужас.

– Бесы шепчут тебе в уши, монах! – крикнул парень с тревогой в голосе.

Ансельмо сжал свое оружие.

И вдруг…

Азан.

Чистый, высокий голос пробился сквозь грохот пожара, будто минарет все еще стоял, будто огонь не коснулся его.

«Аллаху акбар!»

Наемник вскинул голову, глаза его округлились.

– Этот что, еще живой?

Но в этот момент мечеть рухнула.

Сначала послышался треск, будто ломаются кости мира. Потом – грохот, волна горячего ветра, пепла и искр. Ансельмо упал на колени, а когда поднял голову, на месте мечети осталась лишь груда камней, из-под которых валил черный дым.

Тишина.

Даже пламя будто замерло на мгновение.

А потом…

Хохот.

Тот самый наемник, весь в пыли, трясся от смеха, тыча пальцем в руины:

– Видишь, раб креста?! Где же их Бог?

Обломок кинжала лежал на земле. Ансельмо не помнил, как выпустил его. Он поднялся. Развернулся. И пошел прочь.

Идя, словно в бреду, монах услышал голос – не Бога, не дьявола, а собственный, но чужой, словно из глубин души – из таких глубин, о которых страшно говорить: «Он молчит. Но я отвечаю».

Губы сами шевельнулись: «Pater noster…»⁴ Но слова пусты. Крест на его груди внезапно стал тяжелым, как камень. Он сорвал его, чувствуя, как цепь рвет кожу, и швырнул в огонь.

– Тогда я выбираю тебя, – прошептал он тьме.