Глава 1. Последняя ночь и первое утро

Он умер не сразу.

Сначала исчезла речь. Потом потолок поплыл в сторону, лица склонившихся над ним людей вытянулись, словно отражения в кривом зеркале. Кто-то поднёс стакан, кто-то позвал врача. Последним ощущением стала тяжесть, лежавшая на груди.

Иосиф Сталин подумал, что смерть оказалась удивительно плохо организована.

Затем наступила темнота.

Он очнулся от стука.

Не осторожного, почтительного стука за кремлёвской дверью, а частого, деревянного. Так стучала неплотно пригнанная оконная рама. Ветер толкал её, отступал и снова принимался за дело.

Сталин открыл глаза.

Над ним висел низкий потолок. В комнате пахло воском, влажной шерстью и чернилами. За окном шумел осенний дождь.

Он попытался поднять руку. Рука поднялась легко.

Пальцы были длинными и сильными. Кожа — молодой. Ни следов старческой сухости, ни боли в суставах. Сталин медленно сел и увидел на стуле белую рубашку, тёмно-зелёный мундир и перевязь.

На столе лежали бумаги. Поверх них — раскрытая книга на французском языке.

Он встал. Пол оказался холодным. У стены висело небольшое зеркало.

Из зеркала смотрел высокий черноволосый мужчина лет тридцати с небольшим. Нос прямой, лоб широкий, подбородок твёрдый. Лицо было бледным, но совершенно незнакомым.

Сталин коснулся щеки.

Человек в зеркале повторил движение.

— Павел Иванович? — позвали за дверью. — Вы проснулись?

Имя ударило сильнее боли.

В голове возник образ: Петербург, пажеский корпус, война, кавалергардский мундир, разговоры при закрытых дверях. Потом другое слово — Пестель.

Павел Иванович Пестель.

Сталин отступил от зеркала и опёрся ладонями о стол. Чужие воспоминания хлынули сразу, без порядка. Отец, Сибирь, Тульчин, полковые смотры, тайные совещания, листы «Русской правды». Лица Волконского, Юшневского, Муравьёва-Апостола.

И ещё одно воспоминание, которое принадлежало уже не Пестелю.

Каземат. Следствие. Приговор. Верёвка.

Пятеро на эшафоте.

Он знал этих людей по учебникам. Знал дату выступления, знал площадь, знал неподвижные полки и смертельно раненного Милорадовича. Знал, что Пестеля арестуют прежде, чем начнётся восстание.

— Павел Иванович?

— Войдите.

Дверь приоткрылась. Молодой поручик замер на пороге.

— Вы приказали разбудить вас перед разводом.

Сталин некоторое время рассматривал его. Имя пришло из памяти Пестеля:

— Благодарю, Пётр Сергеевич. Развод проведите без меня. Скажите, что я занят полковыми ведомостями.

— Слушаюсь.

Поручик вышел.

Сталин взял со стола календарь. Сентябрь 1825 года.

До смерти Александра оставалось несколько месяцев. До ареста Пестеля — немного больше. До восстания — достаточно времени, если не терять ни дня.

Он подошёл к окну. Под дождём чернели крыши военного поселения. По дороге двигалась телега. Часовой у склада переступал с ноги на ногу, пряча подбородок в воротник.

Всё было примитивным, медленным и почти беззащитным. Приказы путешествовали неделями. Сведения зависели от памяти курьера. Власть держалась не на проводах и моторах, а на бумаге, присяге и привычке повиноваться.

Но люди оставались людьми.

Они боялись, завидовали, надеялись, предавали и искали того, кто скажет им, что делать.

Сталин вернулся к столу. Среди бумаг лежал список членов Южного общества. Рядом находился черновик конституционного проекта.

Он провёл пальцем по именам.

История уже вынесла этим людям приговор. Они просто ещё не знали об этом.

— Значит, — тихо сказал он, — придётся переписать.

И в глубине сознания возникла чужая мысль.

Не твоя страна.

Сталин замер.

Мысль была слабой, почти неразличимой. Но она не принадлежала ему.

Он посмотрел в зеркало.

— Теперь моя, — ответил он.

Глава 2. Опись поражения

К полудню на столе появились три стопки бумаг.

В первую Сталин положил сведения о людях. Во вторую — планы выступления. В третью — всё, что касалось доносов, расследований и подозрений правительства.

Затем он начал читать.

Поначалу чужой почерк раздражал его, но память тела помогала. Он узнавал сокращения, понимал намёки, вспоминал разговоры, которых никогда не слышал.

Южное общество имело офицеров, связи и программу. У него не было главного — механизма, способного действовать после первого же провала.

Каждый знал слишком много. У каждого имелось своё мнение. Почти никто не представлял, что должен делать в конкретный час.

Заговорщики говорили о России так, словно уже держали её в руках. Они обсуждали республику, землю, сословия и права народов, но не знали, кто займёт почту, кто сохранит казну и кто утром прикажет пекарям выпекать хлеб.

Это было не восстание.

Это был офицерский спор, которому по недоразумению придали форму тайного общества.

Сталин взял чистый лист и написал:

«Причины будущего поражения».

Первой была разобщённость.

Второй — отсутствие единого срока.

Третьей — надежда на импровизацию.

Четвёртой — чрезмерное доверие.

Пятой — неспособность обращаться к солдатам на понятном им языке.

Он задумался и добавил шестую:

«Руководители считают нерешительность нравственным достоинством».

В дверь постучали.

Вошёл Юшневский. Чужая память подсказала Сталину, что это один из самых близких к Пестелю людей: осторожный, образованный, привыкший сомневаться.

— Вы не были на разводе, — произнёс он.

— Был занят.

Юшневский посмотрел на стол:

— Обществом?

— Его ошибками.

— Вы опять хотите изменить программу?

— Программа ничего не стоит без людей, способных её исполнить.

Юшневский сел напротив.

— Люди у нас есть.

— Назовите человека, который возглавит общество после моего ареста.

Гость нахмурился:

— Почему после ареста?

— Потому что правительство уже знает достаточно. Вопрос не в том, начнётся ли следствие. Вопрос в дате.

— У вас есть сведения?

— Есть здравый смысл.

Юшневский помолчал.

— Если арестуют вас, руководство примет Директория.

— Кто именно?

— Решим на совещании.

— Значит, никто.

— Павел Иванович, общество свободных людей не может быть полком.

— Зато виселица устроена именно как полк. Там всё по порядку: следствие, приговор, конвой, эшафот.

Юшневский побледнел.

Сталин подвинул к нему лист.

— Нам нужны резервные руководители. Люди связи. Отдельная казна. Безопасные квартиры. Два независимых пути передачи приказов. И правило: если человек не выходит на связь двое суток, его обязанности переходят следующему.

— Это превратит общество в машину.

— Только машина способна пережить поломку одной детали.

— А кто будет управлять ею?

Сталин посмотрел на него.

Вопрос был разумным. Ответ — очевидным.

Но в глубине сознания снова шевельнулся внутренний голос:

Не для того мы хотели освободить Россию, чтобы отдать её новой машине.

Сталин медленно сложил лист.

— Пока что я, — сказал он. — Потом закон.

— А если вы и закон разойдётесь?

— Тогда посмотрим, кто из нас лучше подготовлен.

Юшневский не улыбнулся.

Глава 3. Исправленная «Русская правда»

Три ночи Сталин почти не спал.

Тело Пестеля выдерживало работу легко. Не было ни старческой усталости, ни тяжести в голове. Можно было часами читать при свече, ходить по комнате и снова садиться к столу.

Перед ним лежала «Русская правда».

Программа была смелой, подробной и слишком чистой. В ней Россия напоминала чертёж идеального города, созданный человеком, никогда не видевшим грязи на строительной площадке.

Сталин перечеркнул несколько страниц.

Крепостное право следовало отменить сразу. Не только ради справедливости. Пока помещик владел крестьянином, государство не могло обратиться к миллионам людей напрямую.

Но отдать землю одним указом было невозможно. Землю требовалось измерить, описать, разделить. Нужно было решить, кто получит лес, пастбища, мельницы, долговые обязательства и инвентарь.

Одно неверное распоряжение — и весной некому будет сеять.

Он написал:

«Личная свобода — немедленно. Земельный переход — поэтапно. Пользование существующими наделами сохраняется до решения земельных палат».

Затем занялся государственным устройством.

Пестель мечтал о республике и временной диктатуре, которая уничтожит старый порядок. Сталин понимал опасность временных учреждений: ничто не бывает долговечнее власти, объявившей себя временной.

Он записал срок — пять лет.

Рядом поставил условие: ежегодный отчёт перед Советом земель и городов.

Это ограничение ему не нравилось. Но оно могло убедить северян.

Следующим утром приехал Сергей Муравьёв-Апостол. Он вошёл быстро, с дорожным холодом на шинели.

— Говорят, вы переписываете Россию.

— Исправляю арифметику.

— У России, по-вашему, неверная сумма?

— У неё нет счёта. Никто не знает точно, сколько в ней людей, земли, долгов и чиновников.

Муравьёв снял перчатки.

— Людям нужна свобода, а не перепись.

— Человеку нужна свобода. Государству нужны сведения. Иначе вместо закона оно будет управлять слухами.

Гость прочитал страницу о земле.

— Помещики скажут, что мы их грабим.

— Крестьяне скажут, что мы оставили им слишком мало.

— И что вы предлагаете?

— Сделать так, чтобы обе стороны боялись потерять больше при нашем поражении.

Муравьёв поднял глаза.

— Вы изменились.

— В чём?

— Раньше вы доказывали. Теперь приказываете.

Сталин усмехнулся:

— Разве раньше я редко приказывал?

— Раньше вы хотели, чтобы с вами согласились.

Эта фраза заставила его насторожиться.

Он закрыл рукопись.

— Времени стало меньше.

— Почему?

— Потому что нас предадут.

Муравьёв не удивился.

— Кого вы подозреваете?

— Всех. Подозрение к одному человеку ослепляет. Надо исходить из того, что правительство однажды прочитает каждый наш лист.

— Тогда писать нельзя вообще.

— Писать можно. Нельзя хранить всё в одном месте.

Сталин передал ему несколько страниц.

— Выучите и сожгите.

— Что это?

— Порядок действий после моей смерти или ареста.

Муравьёв не взял бумаги.

— Вы говорите так, словно уже знаете, что произойдёт.

На мгновение Сталин увидел не комнату, а снег Сенатской площади. Чёрные фигуры полков. Мёртвого Милорадовича. Картечь.

— Знаю, — ответил он. — Если мы оставим всё как есть.

Глава четвёртая. Заговорщики и исполнители

Совещание состоялось в усадьбе, принадлежавшей дальнему родственнику одного из офицеров.

Хозяин уехал в Киев, прислугу отпустили. На дороге выставили двух наблюдателей. В большой комнате горели шесть свечей, хотя Сталин приказал оставить только две.

— Так нас видно снаружи, — сказал он.

Волконский пожал плечами:

— Здесь никого нет.

— Эта фраза погубила больше заговоров, чем доносы.

Одну свечу погасили.

За столом сидели двенадцать человек. Они ожидали обсуждения государственного устройства, но Пестель раздал им листы с вопросами.

Кто отвечает за полковую казну?

Кто способен принять командование без письменного приказа?

Сколько времени занимает путь курьера до Киева?

Кто из гражданских типографов согласится работать ночью?

Где хранятся запасные печати полковых канцелярий?

Сколько муки требуется гарнизону на три дня?

Вопросы вызвали недоумение.

— Мы собрались не для обсуждения муки, — заметил князь Барятинский.

— Солдат, не получивший хлеба, через два дня перестанет интересоваться конституцией.

— Но сначала надо решить, какая именно конституция…

— Нет. Сначала надо решить, кто доставит хлеб.

Волконский откинулся на спинку стула:

— Вы хотите превратить нас в квартирмейстеров.

— Я хочу превратить вас в победителей.

Сталин подошёл к стене, где висела карта.

— До сих пор общество строилось вокруг знакомств. Отныне оно будет строиться вокруг задач. Первая группа отвечает за связь. Вторая — за снабжение. Третья — за печать. Четвёртая — за переговоры с полковыми офицерами.

— А пятая? — спросил Муравьёв-Апостол.

— За наблюдение.

— За кем?

— За нами.

В комнате стало тихо.

Юшневский первым понял смысл:

— Внутренняя полиция?

— Внутренняя безопасность.

— Это одно и то же.

— Названия меняются в зависимости от того, кто составляет словарь.

Юшневский встал:

— Я не соглашусь на тайный надзор за членами общества.

— Тогда за вами будет следить правительство.

— Мы связаны честью.

— Честь не мешает человеку испугаться.

— И что произойдёт с теми, кого ваша группа сочтёт ненадёжными?

— Они перестанут получать сведения.

— А если ненадёжным объявят вас?

Сталин посмотрел на собравшихся. Некоторые отвели глаза. Другие ждали ответа.

— Тогда вы должны будете отстранить и меня.

Он сказал это спокойно. Именно поэтому слова прозвучали убедительно.

Однако внутренний голос отозвался почти насмешливо:

Позволишь ли?

Сталин продолжил:

— Каждый руководитель получит заместителя. Каждый приказ будет продублирован. Ни один человек не должен знать всех имён. Если связь со мной прекратится, общество продолжит действовать.

— Когда? — спросил Муравьёв-Апостол.

— Что — когда?

— Когда оно должно действовать?

Сталин повернулся к карте. Между Петербургом и южными полками лежали огромные расстояния. Не пространство было главным противником, а время.

— После смерти императора, — сказал он. — Прежде чем страна поймёт, кому присягать.

Никто не возразил.

Теперь они говорили не о далёкой республике. Они говорили о ближайшей зиме.

Глава пятая. Север и Юг

Посланник Северного общества назвался Михаилом Луговским. Имя было вымышленным, но человек — нет. Сталин помнил его лицо из памяти Пестеля, хотя прежде они встречались лишь однажды.

Луговский привёз письмо Рылеева и устные замечания Никиты Муравьёва.

Северяне не доверяли Пестелю. Они опасались его республиканского радикализма, централизации и намерения распустить все прежние учреждения. Самого Пестеля некоторые называли будущим диктатором.

Сталин прочитал письмо дважды.

— Они правы, — произнёс он.

Луговский удивился:

— В чём именно?

— В том, что не доверяют мне. Политика начинается с недоверия.

Они беседовали в маленькой комнате при почтовом дворе. За стеной кашлял смотритель, во дворе фыркали лошади.

— Северное общество не примет вашу «Русскую правду», — сказал посланник.

— Сейчас и не требуется.

— Тогда чего вы хотите?

— Совместного плана на первые семь дней.

— Только на семь?

— В первый день надо получить власть. Во второй — удержать улицы. В третий — накормить столицу. В четвёртый — добиться признания провинций. До пятого дня обычно доживают только те правительства, которые заранее думали о третьем.

Луговский положил ладонь на письмо.

— Рылеев хочет знать, кто возглавит временное правление.

— Коллегия.

— Из кого?

Сталин назвал семь фамилий. В список вошли представители обоих обществ, два известных сановника умеренного направления и один человек, вовсе не состоявший в заговоре.

— Почему семь? — спросил Луговский.

— Чтобы решения нельзя было разделить поровну.

— А кто станет председателем?

— Тот, кто будет находиться в столице и сохранит управление.

— Вы?

— Если успею приехать.

Посланник внимательно посмотрел на него:

— Говорят, вы не соглашаетесь на конституционную монархию.

— Я не соглашался.

— Что изменилось?

— Раньше мы спорили о том, какая власть лучше. Теперь надо решить, как не попасть на виселицу.

Луговский помолчал.

— Допустим, мы победим. Что произойдёт с великим князем Николаем?

— Ему предложат отказаться от престола и покинуть столицу.

— А если откажется?

— Его изолируют.

— Константин?

— Уже отказался, хотя страна этого не знает. Именно поэтому появится окно между двумя присягами.

Луговский резко поднял голову:

— Откуда вам известно об отказе?

Сталин понял, что сказал лишнее. Тайное отречение Константина было известно лишь немногим.

— Есть сведения из Варшавы.

— Надёжные?

— Достаточно.

Луговский убрал письмо.

— А если Александр проживёт ещё десять лет?

— Не проживёт.

— Вы и это знаете?

Сталин не ответил.

На следующий день посланник уехал на север. Он вёз предложение, от которого Рылееву и Муравьёву будет трудно отказаться: обе стороны временно отказываются от навязывания собственной конституции, создают общее правительство и назначают выборы Учредительной палаты через два года.

Сталин смотрел вслед удалявшейся коляске.

Два года были обещанием.

Пять лет — его настоящим расчётом.

А сколько продлится временная власть после этого, зависело от того, насколько послушной окажется новая Россия.

Глава шестая. Весть из Таганрога

Первые сведения пришли неофициально.

Один из офицеров получил письмо от родственника, служившего при дворе. Государь простудился. Врачи беспокоились. Императрица находилась рядом.

Через четыре дня второе письмо сообщило, что болезнь серьёзна.

Сталин приказал проверить готовность курьеров.