ПРЕДИСЛОВИЕ

Эту книгу я начал писать зимой 2024 года, сидя в пермской кофейне на углу Ленина и Сибирской. За окном шёл снег, падал так же, как он падает здесь всегда — тяжело, не торопясь, будто примеряясь, ляжет ли он на этот город или растает, не найдя себе места. Я смотрел на прохожих, на заснеженные трамваи, на колонны Театра-Театра, и вдруг подумал: что будет, если всё это исчезнет? Если утром не откроются магазины, не зазвенят трамваи, не выйдут на работу люди? Если город, который я люблю, вдруг станет Зоной? Если по этим улицам перестанут ходить живые, и по ним пойдут другие — те, кто когда-то тоже был живым? Вопрос был не праздный. Я вырос в Перми, и этот город научил меня одной важной вещи: настоящее выживание — не про еду, не про оружие, не про бетонные стены. Настоящее выживание — про память. Про то, чтобы помнить, кто ты, откуда ты, кого ты любил, и зачем ты идёшь вперёд, когда все дороги закрыты. Поэтому в этой книге нет супергероев. Есть люди, которые идут по мёртвому городу. Они теряют друзей. Они теряют себя. Они не знают, что ждёт их впереди — спасение или смерть. И они всё равно идут. Потому что не идти — значит забыть. Все адреса в книге реальны. Набережная, где упал БТР Артёма, существует. Коммунальный мост стоит над Камой. Химпром дымит трубами в Индустриальном районе. Мотовилихинские заводы всё ещё гудят, когда ветер задувает с севера.

Если вы окажетесь в Перми, вы можете пройти по маршруту Артёма — от Гайвы до Красавинского моста. Это путь в пять километров. Он займёт у вас час, не больше. Но тот, кто пройдёт его, не глядя по сторонам, ничего не поймёт. Надо смотреть. Надо слушать. Надо чувствовать ветер и вспоминать, что под этим ветром когда-то были люди, которые смеялись, любили, ссорились, мирились, жили. Я не знаю, что будет с Артёмом после того, как он сделает свой шаг навстречу военным. И я не хочу это придумывать. Потому что эта книга — не про ответы. Она про вопросы. Про то, что мы носим в себе, когда остаёмся одни. Про то, что мы готовы отдать, чтобы другие могли идти дальше. Про то, что даже в самом холодном, самом мёртвом мире есть место для весны, которой, возможно, уже не будет, но которая всё равно обязана прийти. Я написал эту книгу для Перми. И для всех, кто когда-либо чувствовал себя одиноким в толпе, потерянным в городе, чужим в собственном доме. Потому что Зона начинается не за городской чертой. Она начинается внутри нас. И только мы решаем, пустотой ей оставаться или светом.

Добро пожаловать в Пермскую зону. Наденьте теплые вещи. Проверьте противогаз. И помните: даже когда кажется, что всё кончено, всегда есть ещё один шаг.

Автор Пермь, 2025–2026

ПРОЛОГ

14 МАРТА. ЧАС НОЛЬ

ВИКТОР. ДЕЖУРСТВО

Виктор Соловьёв наливал чай в стакан, когда погас свет. Погасло не в здании — лампы в диспетчерской продолжали гореть ровным жёлтым светом, отбрасывая на стены тени от приборов. Погасло в голове, в том месте, где тридцать лет привычки выстроили карту Камской ГЭС: каждый вентиль, каждый рубильник, каждый звук гидроагрегата, каждый толчок плотины под ногами. Погасло понимание.

— Вить, ты чай свой допьёшь или опять в стакане оставишь? — голос дежурного оператора Миши Григорьева донёсся из соседней комнаты, приглушённый толстыми бетонными стенами.

— Допью, — буркнул Виктор, не отрывая глаз от мнемосхемы.

Мнемосхема занимала всю стену — большое табло, где красными и зелёными лампочками горела вся станция: двадцать три гидроагрегата, шестьсот пятьдесят метров плотины, водосбросы, затворы, трансформаторы. Виктор знал её так, как знаешь лицо жены. Жена умерла пять лет назад от рака лёгких, и теперь единственное лицо, которое он видел каждый день, было лицом станции — холодным, расчерченным линиями и цифрами, живущим по своим законам, не знающим ни жалости, ни усталости.

Часы на стене показывали 06:13. За окном — март, настоящий пермский март, с минус двадцатью двумя и метелью, которая била по стёклам диспетчерской горизонтальной изморозью. Кама за окном была не рекой — белой бездной, из которой вырастали силуэты береговых кранов и опор ЛЭП, словно скелеты доисторических животных, застывшие в тумане.

Виктору было шестьдесят три. Он проработал на ГЭС сорок лет — сначала слесарем, потом мастером, потом старшим сменным. Тридцать лет ночных дежурств научили его читать станцию по звукам: как плотина дышит ночью, когда давление в бьефе падает, как она вздыхает утром, когда энергосистема Прикамья просыпается и требует мегаваттов. Он помнил, как в семьдесят девятом, в свою первую смену, боялся собственной тени в коридоре, как в восемьдесят пятом принимал этот самый бункер под школой в Дзержинском, как в девяносто восьмом горел ТД-15000, и он три дня потом чувствовал запах сладкого трансформаторного масла во сне.

Сейчас станция выдавала 420 из 552 возможных — нормально для мартовской ночи, когда потребление низкое и промышленность ещё не вошла в пик. Двадцать три гидроагрегата работали вполсилы, как лошади на привязи, и Виктор слышал их ровное гудение сквозь стены — знакомое, почти родное, как дыхание спящего ребёнка.

Он поднёс стакан к губам. Чай был горячим, крепким, с двумя ломтиками сахара вприкуску, из жестянки «Принцесса Нури», которую Нина покупала всю жизнь. Именно в этот момент — в 06:13:47 по станционным часам, которые шли точнее московских, потому что от них зависела частота в сети, — мнемосхема дёрнулась.

Не мигнула. Дёрнулась. Все лампочки одновременно вспыхнули ярче, потом потускнели на долю секунды, словно кто-то включил и тут же выключил мощный светильник. Виктор поставил стакан, чай пролился на журнал дежурства, расплывшись коричневым пятном поверх записи о смене.

— Миша, — позвал он, и голос его прозвучал спокойно, слишком спокойно для человека, который только что увидел невозможное. — Ты видел?

— Что? — Григорьев вышел из соседней комнаты, зевая, потирая глаза кулаком. Ему было тридцать два, он работал на ГЭС пять лет и считал себя специалистом. Виктор считал его мальчишкой — тем самым мальчишкой, который путает частоту сети с напряжением и верит, что автоматика всегда права.

— Перепад. В сети.

Виктор смотрел на приборы. Частота — 49.8 Гц, норма — 50.0. Отклонение в две десятых, допустимое, неприятное. Он уже стоял у пульта, пальцы бегали по кнопкам с той уверенностью, которая приходит только после десяти тысяч таких вот ночей.

— Сброс нагрузки, — сказал Григорьев, подходя ближе. — Может, где-то авария на линии. Пермская ТЭЦ-9 отвалилась.

— ТЭЦ-9 не даёт такого перепада, — отрезал Виктор. — Это станция. Наше оборудование.

Он вызвал на экран параметры водосбросов. Затворы, шестнадцать штук, все должны быть закрыты, все были закрыты. Цифры показывали одно, а стрелки — другое, и Виктор почувствовал, как холодок пробежал по спине, тот самый холодок, который он не чувствовал уже лет двадцать.

— Миша. Смотри на затворы.

Григорьев подошёл, наклонился, и Виктор увидел, как у мальчишки расширяются зрачки.

— Давление в камере управления. Ноль. Ноль целых, ноль десятых. Все шестнадцать.

— Это невозможно, — прошептал Григорьев.

— Это факт, — Виктор уже тянулся к телефону прямой связи с машинным залом. — Машзал, диспетчер. У вас всё нормально?

Тишина. Не гудение, не шум, не треск помех — полная, ватная тишина, в которой слышно было только, как капает где-то вода и как стучит собственное сердце. Телефон мёртв.

— Линия оборвана, — сказал Виктор. — Иди в машзал. Бегом.

Григорьев побежал, топая берцами по бетонному полу, и Виктор остался один. Он смотрел на мнемосхему, и лампочки гасли одна за другой — не все сразу, по очереди, как свечи на торте, задуваемые ветром. Агрегат номер семнадцать. Потом двенадцать. Потом пять.

В 06:14:33 завыла тревога. Звуковая сирена, которую Виктор слышал только на учениях, резанула по ушам: «Аварийный сброс воды. Всем персоналу покинуть зону плотины».

Затворы не открывались — они уже были открыты. Виктор видел это на экране: стрелки приборов показывали «ОТКРЫТО», хотя он сам не давал команду, и не Григорьев, и не автоматика — автоматика требовала закрытия при падении давления. Кто-то или что-то открыло затворы извне, изнутри, или они открылись сами, потому что система управления умерла.

Виктор побежал — не к выходу, к машинному залу. Он знал каждый метр: лестница из диспетчерской, коридор с шкафчиками для спецодежды, тяжёлая дверь в машзал. Тридцать лет, и ноги помнили путь лучше, чем голова, и он бежал, как бежал в молодости, когда пожарные краны рвались и надо было закрыть задвижку, пока не поздно.

Машинный зал встретил его гулом — не обычным гулом турбин, другим, низким, вибрирующим, как гул желудка у голодного зверя. Вода в бьефе бежала не туда, куда должна, и Виктор почувствовал это через подошвы — плотина дрожала. Не вибрировала от работы агрегатов, дрожала от напряжения, от того, что сейчас произойдёт то, чего не должно было произойти за шестьдесят лет эксплуатации.

— Миша! — крикнул Виктор.

Григорьев стоял у пульта гидроагрегата номер одиннадцать, тянулся к аварийной кнопке, и руки его дрожали так, что пальцы не попадали по пластмассе.

— Не работает! Ничего не работает! Затворы не закрываются!

— Аварийный шлюз! — Виктор рванулся к пожарному шкафу. — Закрывать вручную!

Он открыл шкаф — внутри гаечные ключи, рычаги, инструкция на жёлтом листе, которую Виктор знал наизусть. Рычаги были для людей, а то, что происходило сейчас, было слишком быстрым для людей.

В 06:15:47 грянул первый взрыв.

Не ядерный, не газовый — термобарический, детонация трансформаторного масла в блоке номер семь. Масло нагрелось, замкнуло обмотку, вскипело, превратилось в пар, пар встретился с искрой, искра была там, где её не должно было быть, потому что защита отключилась за секунду до этого. Волна ударила Виктора в спину — не огненная, воздушная, и он полетел, ударился о перила, упал на бетонный пол, и уши заложило, как в детстве, когда он нырял в Каму с мостика и не рассчитал глубины.

Он видел, как Григорьев отлетает к стене, как рубашка на нём загорается, как он пытается бежать, и ноги не слушаются. Второй взрыв — в блоке номер три, третий — в блоке номер пятнадцать, цепная реакция, каскад, тот самый каскадный сбой, который инженеры просчитывали на компьютерах, и не верили, что он возможен в реальности.

Виктор поднялся — колено болело, ушиб, возможно перелом, он не чувствовал. Он смотрел на плотину, и плотина смотрела на него — шестьсот пятьдесят метров длины, тридцать пять метров высоты, водосбросные затворы, рассчитанные на шестнадцать тысяч кубометров в секунду. Сейчас через них шло больше, намного больше, и не потому, что воды было слишком много, потому что структура была повреждена взрывами внутри здания станции.

Виктор увидел, как по телу плотины побежала трещина — не метафора, реальная трещина, шириной в палец, потом в кулак, потом в голову. Бетон раскрывался, как рот, зевнувший после сна, и вода вырывалась сквозь него чёрной, маслянистой, со вспененными комьями льда.

— Нет, — прошептал Виктор.

Он знал, что будет дальше, знал это лучше, чем знал свою собственную смерть. Плотина не рухнет сразу — она умрёт частями. Сначала водосбросная, шестьсот пятьдесят метров, потом пойменная, тысяча сто шестьдесят шесть метров. Вода пойдёт вниз по течению — не цунами, гидроудар, волна высотой в три-четыре метра, которая сметёт всё на набережной, в историческом центре, на Коммунальном мосту.

Виктор побежал к выходу — не от страха, от расчёта. Если он останется в машзале, он умрёт через минуту. Если он выбежит на берег, он умрёт через пять минут. Если он забежит в бункер аварийного штаба, который стоит на возвышенности за плотиной, он может выжить.

Он бежал по коридору, который заливало водой — ледяной, с примесью масла и крови, пахнущей сладковато, по-карамельному. Виктор падал, вставал, падал, вставал, колено не держало, он полз на четвереньках, потом снова бежал. За спиной второй этаж обрушивался, железобетонные плиты падали, как домино, и он слышал, как кричит Григорьев, или ему кажется, что слышит, или это кричит сама станция, прощаясь с ним.

Он выбрался наружу. Метель ударила в лицо, ветер — двадцать метров в секунду, горизонтальная изморозь, режущая кожу. Виктор не заметил, он смотрел на Каму.

Кама была чёрной — не потому, что ночь, ночь уже кончалась, на востоке серел рассвет. Кама была чёрной от масла, от пены, от грязи, которую волна срывала со дна, и она росла — не медленно, быстро, как живое существо, которое проснулось и решило, что берега — это временная помеха.

Виктор побежал вверх, к бункеру, каждый шаг — боль в колене, каждый вдох — лёгкие обжигало морозом. Он не оглядывался, он знал, что позади него умирает то, к чему он отдал сорок лет, и вместе с ним умирает что-то внутри него, то, что он не мог назвать, но что было важнее сердца.

В 06:22 он добрался до бункера, закрыл за собой дверь — тяжёлую, герметичную, рассчитанную на ядерный удар. Он сел на пол, достал из кармана пачку «Беломора», и руки дрожали так, что он не мог закурить. Через дверь доносился гул — не взрыв, рождение, рождение новой реки, которая не знала берегов.

Виктор закурил, и впервые за пятьдесят лет он плакал — не вслух, просто слёзы текли по морщинам, смешиваясь с кровью со лба, и падали на брезентовый ватник, который Нина чинила ему прошлой зимой, и который теперь был пропитан потом, кровью и запахом гари.

— Прости, — сказал он неизвестно кому — станции, Каме, городу, себе.

За дверью началась новая эпоха.

АРТЁМ. ПАТРУЛЬ

БТР-80 полз по улице Монастырской со скоростью тридцать километров в час, гусеницы оставляли в снегу две глубокие колеи, и метель тут же затягивала их белой ватой. Артём Ковалёв стоял в командирском люке, держась левой рукой за поручень, а правой прижимая к груди ремень автомата — так привык ещё в Чечне, чтобы оружие не вырвало при резком манёвре.