Глава 1

Я просыпаюсь в шесть утра каждый день, кроме воскресенья.

Будильник не нужен. Тело само знает, когда пора вставать. Шесть лет такого режима — и организм перестаёт спрашивать, хочешь ты спать или нет. Он просто открывает глаза ровно в шесть, и всё. Это не дисциплина, это что-то похуже. Это дрессировка. Я сам себя выдрессировал, как собаку Павлова: свет — слюна, время — подъём.

Первые пять секунд я лежу с закрытыми глазами и слушаю тишину. В Москве сорок седьмого этажа тишина странная — не полная, а какая-то вакуумная. Как будто тебя накрыли колпаком. Внизу, где-то далеко, ещё гремит город, сигналят машины, орут сигнализации, но сюда это доносится уже не звуком, а вибрацией. Тонкой, едва уловимой. Я её чувствую затылком.

Потом я встаю.

Ванная, душ, чистка зубов. Всё по расписанию, всё отработано до секунд. Я не смотрю на себя в зеркало. Там всегда одно и то же лицо, тридцать четыре года, никаких сюрпризов. Глаза с небольшими мешками — недосып, хоть я и сплю по семь часов. Просто сон не всегда приносит отдых. Иногда просыпаешься более уставшим, чем ложился. Я изучил своё лицо как карту местности, где давно ничего не менялось: ни новых гор, ни морей. Скулы, прямой нос, тонкие губы, которые редко улыбаются. Волосы темные, коротко стриженные, без намёка на седину — пока.

Душ горячий, почти кипяток. Стою под водой минут десять, пока кожа не краснеет. Это помогает проснуться. Иногда мне кажется, что если сделать воду холодной, я просто перестану чувствовать что-либо вообще — тело сожмётся, а внутри останется та же пустота. Поэтому я парю себя, как овощ перед заморозкой. Потом полотенце, халат, на кухню.

Завтрак — это святое. Я готовлю его сам, всегда одно и то же. Овсянка на воде, без сахара, без соли, без масла. Яйцо пашот — два. Кофе чёрный, без ничего. Я ем и смотрю в окно. Я никогда не варьирую меню. Когда-то я решил, что выбор на завтрак — это лишняя трата нейронных ресурсов. Ресурсы нужно беречь для работы. Теперь я даже не думаю о еде. Процесс превратился в ритуал, в котором нет места удовольствию. Только необходимость.

Квартира у меня хорошая. Сорок седьмой этаж, вид на Москву-Сити. Я снимаю её за сто пятьдесят тысяч в месяц, и это того стоит. Не потому что я люблю высоту или панорамы. А потому что здесь тихо. На сорок седьмом этаже не слышно машин. Только ветер иногда завывает за стеклом. И ещё — здесь чувствуешь себя отделённым. Как будто ты не часть города, а его наблюдатель. Сверху все проблемы кажутся мельче. Пробки превращаются в медленно текущие реки красных и белых огней. Люди — в муравьёв. И сам ты — тоже муравей, просто загнанный в стеклянный муравейник повыше.

Я смотрю на небоскрёбы и думаю о том, что где-то там, в этих стеклянных башнях, сидят такие же люди, как я. Пьют кофе, смотрят в окна, готовятся к работе. Мы никогда не встретимся, но мы похожи. Мы все бежим в одном направлении, только каждый в своей клетке. У кого-то клетка на сорок седьмом этаже, у кого-то на двадцатом, у кого-то в подвале. Но решётка везде одинаковая — расписание, обязанности, работа, кредиты, страх что-то не успеть.

Завтрак занимает двадцать минут. Потом я мою посуду, переодеваюсь и сажусь за компьютер.

Три работы — это звучит страшно, но на самом деле не страшно. Просто три окна на мониторе, три чата, три списка задач. Я руководитель IT-проектов. Моя работа — говорить с людьми, чтобы они делали свою работу. Звучит просто, но на самом деле это как быть дирижёром оркестра, где каждый музыкант считает себя солистом и не хочет слушать других. И при всём этом у оркестра нет нот, заказчик постоянно меняет пьесу прямо в процессе исполнения, ведь сам толком не знает что хочет.

На первой работе у меня команда из двенадцати человек. Интеграция новой системы для банка. Сроки горят, заказчик нервный, разработчики устали. Моя задача — чтобы они не поубивали друг друга и чтобы система заработала к концу недели. Я включаю видео, смотрю на их лица. У кого-то мешки под глазами, кто-то уже пьёт второй кофе, кто-то злой с утра пораньше. Я говорю спокойно, распределяю задачи, выслушиваю проблемы. Обычный день. Самое сложное — это держать тон. Если я проявлю хотя бы тень неуверенности, команда рассыплется. Я — их скала. Даже когда внутри всё дрожит от усталости.

Вторая работа — через час. Там команда поменьше, восемь человек. Делаем мобильное приложение для сети ресторанов. Там всё проще, но дизайнеры вечно ссорятся с разработчиками. Дизайнеры хотят красиво, разработчики говорят, что это невозможно. Я сижу между ними и перевожу с языка красоты на язык кода и обратно. Тоже обычное дело. Иногда я чувствую себя переводчиком-синхронистом на затянувшейся конференции ООН, где никто не хочет договариваться. Но я не позволяю эмоциям брать верх. Я просто делаю свою работу.

Третья работа начинается после обеда. Там всего пять человек, но проект сложный — искусственный интеллект для логистической компании. Там умные люди, с ними легко. Они сами знают, что делать, им просто нужен кто-то, кто будет следить за сроками и общаться с заказчиком. Это я. Это моя роль — амортизатор. Я принимаю на себя всё давление извне, перерабатываю его в понятные задачи и передаю команде в безопасной, стерильной форме.

Так и живу. Три работы, три команды, три списка задач. Между ними — обед, ужин, спортзал. И так шесть дней в неделю. Я давно перестал считать, сколько именно часов я работаю. Счёт потерял смысл где-то на втором году. Главное, что всё под контролем. Все задачи закрыты. Все сроки соблюдены. Клиенты довольны. А я — нет. Но кто спрашивает, доволен ли дирижёр? Главное, чтобы оркестр играл.

В воскресенье я отдыхаю. То есть не работаю. Но расписание всё равно есть. Просыпаюсь чуть позже, в восемь. Завтракаю долго, с газетами. Потом уборка, стирка, готовка на неделю. Вечером — кино или книга. Иногда просто сижу у окна и смотрю на город. В эти моменты я часто ловлю себя на мысли, что смотрю на Москву так, будто её уже нет. Будто я смотрю на декорацию, которую скоро снимут. Город кажется ненастоящим, плоским, как картинка на мониторе. А я — курсором, который двигают по экрану невидимые руки.

Раз в месяц, в последнее воскресенье, я хожу к психологу.

Её зовут Елена Викторовна, ей лет пятьдесят, у неё спокойный голос и внимательные глаза. Кабинет на Чистых прудах, в старом доме с высокими потолками. Там пахнет деревом и книгами. Я прихожу, сажусь в кресло, и она спрашивает: «Как прошёл месяц?»

Я рассказываю. Про работу, про сон, про настроение. Она слушает, кивает, иногда записывает что-то в блокнот. Потом задаёт вопросы. Иногда простые, иногда неожиданные. Я плачу ей пять тысяч рублей в час, чтобы она задавала мне вопросы, на которые я сам боюсь себе ответить. Это честная сделка.

На последнем сеансе было неожиданно.

— Сергей, — сказала она. — Вы давно радовались?

Я задумался. В голове пронеслись пустые страницы календаря. Я пытался найти хоть одну дату, хоть один день, когда мне было по-настоящему хорошо. Когда я смеялся не потому, что этого требовала ситуация, а потому, что не мог сдержаться.

— Не знаю. Наверное, давно.

— А когда в последний раз у вас было хорошее настроение просто так, без причины?

Я вспоминал. Месяц? Два? Полгода? Не мог вспомнить. Я пролистал в уме дни, недели, месяцы, все за прошедшие шесть лет — и везде была ровная серая линия. Ни пиков, ни спадов. Просто прямо, как ЭКГ у мертвеца.

— Я не замечаю, — сказал я. — Работа, дела. Некогда замечать.

— А что вы чувствуете, когда просыпаетесь утром?

— Ничего. Просто просыпаюсь. Надо вставать, надо работать.

— А вечером, когда ложитесь?

— Усталость. Хочется спать. Завтра снова вставать.

Она смотрела на меня долго. В её взгляде не было жалости. Жалости я бы не вынес. Там было что-то другое — тихая, профессиональная тревога. Как у механика, который понимает, что двигатель работает на пределе и скоро начнёт рассыпаться.

Потом она сказала:

— Сергей, у вас эмоциональное выгорание. Клинический случай. Отсутствие радости, отсутствие интереса к жизни, апатия, пустота. Это не нормально. Вы понимаете?

Я понимал. Где-то глубоко понимал, что со мной что-то не так. Но когда живёшь так шесть лет, начинаешь думать, что это и есть норма. Что все взрослые люди живут именно так: работа, дом, сон, работа. Что радость — это для детей, для пенсионеров, для тех, кто не понял ещё, как устроен мир.

— Что делать? — спросил я.

— Отдыхать. Настоящий отпуск. Неделя, лучше две. Полностью отключиться от работы. Уехать куда-нибудь, сменить обстановку. И постараться почувствовать что-то.

— Что почувствовать?

— Что угодно. Радость, интерес, удивление. Просто быть живым.

Я вышел от неё и долго сидел в машине. Смотрел на прохожих, на деревья, на дома. Люди шли, смеялись, говорили по телефону. У них была жизнь. А у меня — алгоритм. Я вдруг поймал себя на том, что завидую дворнику, который сметал листья с тротуара. У него была цель на сегодня — эти листья. А завтра — новые. И он видел результат своей работы сразу. А я видел только строчки в трекере задач, которые тут же заменялись новыми.

Я никогда не брал отпуск. Шесть лет работы без выходных, если не считать воскресений. И даже воскресенья были не отдыхом, а подготовкой к новой неделе: купить продукты, погладить рубашки, разобрать почту. Я не знал, как это — просто ничего не делать. Не знать, что будет завтра. Не планировать, не считать, не бежать.

Я позвонил коллегам. Спросил, куда ездят отдыхать. Мне посоветовали Сочи, Красную Поляну, Розу Хутор. Горы, лыжи, чистый воздух. Говорят, там хорошо. «Там дышится», — сказал один разработчик, который ездил туда с семьёй. «Дышится». Странное слово. Я не замечал за собой, что перестал дышать. Но, видимо, если кто-то советует место именно по этому критерию, проблема глубже, чем я думал.

Я посмотрел билеты. Бизнес-класс туда и обратно — почти сто тысяч. Дорого. Но я могу себе позволить. Я вообще могу позволить себе многое. Только не знаю, зачем. Мои сбережения росли, перетекали из одних инструментов в другие, приносили доход, который я снова откладывал. Это была игра, в которой я уже не помнил правил. Просто знал, что нужно накопить. На что — забыл.

Купил билеты на неделю. Забронировал отель — «Radisson», самый дорогой, на набережной. Подумал: если уж отдыхать, то по-человечески. Чтобы ничего не напоминало о работе. Чтобы просто быть. Чтобы попробовать на вкус то самое «дышится».

До отъезда оставалось три дня. Я работал как обычно, но внутри что-то изменилось. Появилось ожидание. Не радость, нет. Просто предвкушение чего-то другого. Как будто поезд, который всегда шёл по одним рельсам, вдруг свернул на новые пути. Я даже поймал себя на том, что задержался у окна на несколько лишних минут, разглядывая облака. Раньше я не смотрел на облака. Они были просто частью освещения.

В последний вечер перед отъездом я сидел на кухне, пил чай и смотрел на город. Москва горела огнями, миллионы окон, миллионы жизней. Где-то там люди любили, ненавидели, рожали, умирали, смеялись, плакали. А я сидел один на сорок седьмом этаже и смотрел на них сверху.