Белый потолок

Потолок был белым. Он был белым уже два года. Не просто белым, а выцветшим, с микроскопической сеткой трещин в левом углу над окном, которую Виктор изучил лучше, чем линии на собственных ладонях. Трещина номер один шла от вентиляционной решетки к люстре и напоминала русло пересохшей реки Амазонки, которую он когда-то видел с высоты одиннадцати тысяч метров. Трещина номер два была тоньше, она раздваивалась, как змеиный язык. Трещина номер три никуда не вела. Она просто была.

Он лежал и думал о том, что человек может лежать очень долго. Дольше, чем ему кажется. Дольше, чем позволяют врачи. Дольше, чем позволяет сама жизнь. Можно лежать год, два, десять лет и смотреть в потолок, и если потолок достаточно интересный, этого хватит. Но его потолок не был интересным. Он был просто старым советским потолком с побелкой, которую не меняли с момента постройки больницы, а больницу построили при Брежневе. Тогда еще летали другие самолеты, и Виктор был молод и верил, что небо принадлежит ему.

Теперь ему принадлежал только этот квадрат побелки два на два метра и еще окно, которое выходило на парковку для скорых. Иногда он слышал сирены. Сначала сирены заставляли его вздрагивать — рефлекс пилота, привыкшего к звуковым сигналам опасности. Теперь он их не замечал. Человек привыкает ко всему, даже к аду. Особенно если ад выглядит как больничная палата с советским потолком.

За два года он научился различать шаги медсестер. У Зинаиды шаг был тяжелый, шаркающий — она весила сто килограмм и носила ортопедическую обувь, которая скрипела на линолеуме с частотой раз в полторы секунды. У Леночки — легкий, быстрый, она носила кроссовки на мягкой подошве, и ее приближение можно было угадать только по звону инструментов на каталке. У санитара Василия шагов не было слышно вообще — он передвигался как призрак и появлялся всегда неожиданно, отчего Виктор каждый раз вздрагивал, хотя, казалось бы, за два года можно привыкнуть.

Сегодня дежурила Зинаида. Он слышал, как она идет по коридору — шарк-шарк, пауза, скрип двери в седьмую палату, голос: «Иваныч, просыпайся, укол», шарк-шарк дальше. Сейчас она войдет к нему.

Он лежал и смотрел в потолок и ждал укола. Это было единственное событие дня — утренний укол, обед, вечерний укол, отбой. Между ними были промежутки, заполненные ничем. В эти промежутки он думал.

Думать было плохо. Лучше было не думать. Когда ты не думаешь, ты просто существуешь, как растение на подоконнике — герань, которую иногда поливает Леночка. Герань не думает о том, что она герань и что ее жизнь проходит на больничном подоконнике. Герань просто растет и цветет мелкими розовыми цветочками, которые пахнут детством и бабушкиной квартирой где-то в Подольске. Виктор тоже хотел бы пахнуть детством, но от него пахло больницей — хлоркой, старыми бинтами, застоявшимся воздухом и еще чем-то неуловимым, что бывает только в палатах для лежачих больных.

Дверь открылась. Зинаида вплыла в палату, как айсберг — медленно и неотвратимо. В руках у нее был поднос с шприцом и ваткой, пропитанной спиртом.

— Викторыч, просыпайся, — сказала она, хотя он не спал. Она всегда говорила «просыпайся», даже если он смотрел на нее открытыми глазами.

— Я не сплю.

— А я говорю просыпайся. Давай руку.

Он протянул левую руку. Правую кололо уже неделю, и вена на ней вздулась синим узлом. Зинаида ловко, как мясник, нащупала вену, протерла ваткой и всадила иглу. Было больно, но он давно перестал замечать эту боль. Была другая боль, которая приходила по ночам, когда фантомные ноги начинали гореть и чесаться, и он пытался их почесать, но руки хватали пустоту. Это было хуже всего — когда чешется то, чего нет. Мозг отказывается верить, что конечности больше не существует, и посылает сигналы, и ты чувствуешь пятку, чувствуешь, как пальцы ног сводит судорогой, как болит колено, которое размозжило при ударе о землю, — но ничего этого нет, есть только обрубки, замотанные в бинты, и боль, которую не снять никаким анальгином.

— Сегодня к тебе посетитель, — сказала Зинаида, выдергивая иглу.

Виктор повернул голову. Это было неожиданно. К нему давно никто не приходил.

— Кто?

— Не знаю. Какая-то женщина. Сказала, что придет после обеда.

Зинаида вышла так же величественно, как вошла, оставив после себя запах пота и дешевых духов «Красная Москва». Виктор снова остался один с потолком.

Посетитель. Женщина. Это не могла быть Лена — Лена не придет, она ушла год назад, когда врачи сказали, что он никогда не будет ходить. Она ушла не сразу. Сначала она приходила каждый день — сидела у кровати, плакала, держала его за руку, говорила что-то ободряющее, но в глазах у нее был страх. Потом через день. Потом раз в неделю. А потом пришла с адвокатом и документами на развод.

Он помнил этот разговор. Вернее, он помнил отдельные фразы, которые до сих пор крутились в голове, как заевшая пластинка. «Витя, я больше не могу». «Детям нужен отец, а не инвалид в коляске, которого они стыдятся». «Врачи сказали — ты никогда не встанешь. Никогда, понимаешь? Я не готова посвятить остаток жизни уходу за парализованным». Она говорила, а он смотрел в потолок и молчал. Что он мог сказать? Что он обязательно встанет? Что он будет ходить? Что он снова будет летать? Это были пустые слова, а Лена всегда была практичной женщиной. Она вышла замуж за пилота первого класса, за героя, который сажал самолеты в грозу и на обледенелые полосы, а осталась с обрубком человека, который даже в туалет сам сходить не может.

Он подписал документы не глядя. Зачем читать? Там было написано одно и то же: раздел имущества, алименты, отказ от претензий. Ему не нужно было имущество. Ему нужно было небо, а небо у него отобрали вместе с ногами.

Дети. Сын Андрей, четырнадцать лет, и дочь Маша, десять. Они пришли один раз через три месяца после катастрофы. Стояли в дверях палаты и смотрели на него, как на чужого. Маша заплакала, уткнулась в Лену. Андрей сказал: «Пап, ты как?» — и тут же отвел глаза. Он не знал, как смотреть на отца, у которого ноги заканчиваются выше колен и который лежит на кровати, как сломанная кукла. Больше они не приходили. Лена потом сказала, что им тяжело, что детская психика не готова к такому зрелищу, что психолог посоветовал оградить детей от травмирующего опыта. Травмирующий опыт. Красивое словосочетание. Он сам был теперь сплошным травмирующим опытом.

Если это не Лена, то кто? Может, из авиакомпании? Приходили пару раз — следователи, страховые агенты, какой-то чиновник из профсоюза, который долго мялся и говорил о компенсации. «Вы герой, Виктор Сергеевич. Вы спасли четырнадцать человек. Мы все вами гордимся». Гордость. Гордость не помогает встать с кровати. Гордость не заменяет ноги. Гордость — это просто слово из четырех букв, которое ничего не значит, когда ты лежишь и смотришь в потолок.

Обед принесли ровно в час. Суп-пюре из кабачков, который он ненавидел, и котлета с картофельным пюре. Кормили с ложки — сам он есть мог, но было неудобно в лежачем положении, и суп проливался на подбородок. Леночка кормила его молча, аккуратно поднося ложку, и он ненавидел себя за эту беспомощность. Он, пилот первого класса, который управлял многотонной машиной на скорости девятьсот километров в час, не мог сам донести ложку до рта, не расплескав.

— Леночка, — сказал он. — Мне бы сесть. Хотя бы в коляску.

— Вам нельзя, Виктор Сергеевич. Врач сказал — культи еще не готовы к нагрузкам.

— Два года прошло. Какие еще нагрузки?

— Я не знаю, Виктор Сергеевич. Я только медсестра. Хотите, я позвоню Петру Ивановичу?

Петр Иванович был лечащим врачом. Он приходил раз в месяц, смотрел карту, щупал культи, качал головой и говорил: «Ну что вы, батенька, какие протезы? У вас культи слишком короткие, там и крепить-то не к чему. Живите спокойно, пенсия у вас хорошая, государство вас не оставит». И уходил, оставляя после себя запах трубочного табака и безнадежности.

— Не надо звонить, — сказал Виктор.

После обеда он снова смотрел в потолок. Дождь начался — за окном потемнело, капли забарабанили по жестяному отливу. Звук дождя напоминал ему о полетах в плохую погоду — как капли барабанили по остеклению кабины, когда они проходили грозовой фронт, как штурвал дрожал в руках, как он успокаивал второго пилота: «Спокойно, Костя, проскочим». Они всегда проскакивали. До той ночи.

Он запрещал себе думать о той ночи. Это было нельзя — там, в воспоминаниях, открывалась черная дыра, в которую он мог провалиться и не выбраться. Но иногда, против воли, картинки всплывали: ослепительная вспышка молнии, отказ левого двигателя, вой сирены, крик второго пилота: «Командир, мы падаем!», и его собственный голос, спокойный до жути: «Держи штурвал, Костя. Садимся на лес. Передай диспетчеру координаты». Он помнил каждую секунду — как самолет клюнул носом, как верхушки сосен чиркнули по днищу, как он пытался выровнять машину, понимая, что не успевает. Он успел. Почти успел — самолет развалился на три части, но взрыва не было, и четырнадцать человек в хвостовой части остались живы. А его зажало в кабине, и когда спасатели вырезали его автогеном, обе ноги превратились в кровавое месиво.

Ампутация была неизбежна. Обе ноги выше колена. Он узнал об этом, очнувшись через неделю после операции. Сначала он не поверил — попытался пошевелить пальцами ног, и мозг сказал: «Они шевелятся». Но когда он посмотрел вниз, увидел плоскую простыню там, где должны были быть его ноги.

Он не кричал. Он просто закрыл глаза и попытался умереть. Не получилось.

Дверь открылась. Он думал, что это Зинаида с вечерним уколом, но это была не она. В палату вошла женщина — невысокая, в сером пальто, с мокрым от дождя зонтом в руке. Она остановилась в дверях, словно не решаясь войти.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — сказала она. — Вы меня не знаете. Меня зовут Анна. Я жена... я была женой вашего второго пилота.

Он повернул голову. Второй пилот. Костя. Константин Алексеевич Рябинин. Двадцать семь лет. Погиб на месте — остекление кабины вошло внутрь при ударе.

— Проходите, — сказал он. Голос прозвучал хрипло — он давно ни с кем не разговаривал подолгу.

Анна прошла и села на стул у кровати. Стул был железный, с продавленным сиденьем, на нем сидели все посетители за два года — следователи, страховщики, Лена. Анна положила мокрый зонт на пол и посмотрела на него. Глаза у нее были серые, как дождь за окном.

— Я долго не решалась прийти, — сказала она. — Больше двух лет прошло. Но мне нужно было... Я хотела спросить.

— Спрашивайте.

— Как он умер? Костя? Я знаю официальную версию — отказ двигателя, вынужденная посадка. Но мне нужно знать... Он мучился?

Виктор закрыл глаза. Вот оно что. Она хочет знать, страдал ли ее муж в последние минуты. Хочет деталей. Хочет картинку, которую сможет уложить в голове, чтобы перестать представлять худшее.

— Нет, — сказал он. — Он не мучился. Удар был мгновенный.

Это была ложь. Костя кричал. Он кричал до самого конца, пока ветка сосны не пробила остекление. Но зачем ей знать это? Пусть думает, что он умер быстро и без боли. У живых должно оставаться хоть что-то хорошее.

Анна выдохнула, и плечи ее опустились, будто с них сняли невидимый груз.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам. Вы спасли четырнадцать человек. И я знаю, что Костя... он гордился бы вами.

— Костя сам был отличным пилотом. Это он передал координаты диспетчеру. Без него нас бы не нашли.

Они помолчали. Дождь за окном усилился — теперь это был ливень, хлеставший по стеклу косыми струями. Погода была нелетная. Раньше в такую погоду он сидел в диспетчерской, пил чай и ждал, когда дадут разрешение на взлет. Теперь он лежал и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки.

— Как вы здесь? — спросила Анна. Это был вежливый вопрос, на который не требовалось отвечать честно.

— Нормально. Лечусь.

Она посмотрела на его ноги — вернее, на то место, где они должны были быть, — быстро отвела взгляд и покраснела. Все краснели, когда первый раз видели его таким. Даже врачи, хотя они-то должны были привыкнуть.

— А вы знаете, — сказала Анна, доставая из сумки планшет, — я принесла вам кое-что. Я не знаю, интересно ли вам это будет, но... Вот.

Она включила планшет, нашла какое-то видео и протянула ему. Виктор взял планшет — руки у него работали нормально, спасибо хоть на этом, — и увидел заставку какой-то передачи. «Новости. Специальный репортаж».

— Что это?

— Посмотрите. Я случайно увидела вчера и подумала о вас.

Он нажал на воспроизведение. На экране появилась ведущая — молодая, с натянутой улыбкой, — и заговорила бодрым голосом, от которого у Виктора сразу заболели зубы.

«Они говорят — невозможное возможно. Они ломают стереотипы и доказывают, что человеческие возможности безграничны. Сегодня наш репортаж о людях, которые не сдались. Которые нашли в себе силы жить дальше, несмотря на тяжелейшие травмы».