Тот, кто сражается с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя.

— Фридрих Ницше

Звонок

Звонок прозвенел в десять минут девятого. Солнце било в окна класса так, что пыль висела в воздухе золотыми столбами. Парты стояли ровно. Три ряда по пять. Доска была вымыта. Мел лежал в желобке — два белых куска и один синий. Синий он не использовал. Синий был для дат. Даты он писал синим. Имена — белым. Кровь — красным. Но красного мела в желобке не было. Красный он носил с собой.

Он стоял у окна и смотрел на школьный двор. Двор был пуст. Асфальт треснул в трёх местах. В трещинах росла трава. Трава была жёлтая. Сентябрь. Второй урок. История. Девятый «А».

Его звали Андрей Викторович Стрельцов. Сорок два года. Учитель истории. Стаж — шестнадцать лет. В этой жизни.

В прошлой жизни он был мясником. В позапрошлой — хирургом. В жизни номер тридцать один он был безработным и жил на пособие. В жизни номер двенадцать он был инженером на заводе. В жизни номер один он был фермером и умер от чумы в тридцать четыре года. Он помнил всё. Помнил запах гниющей плоти. Помнил, как его звали тогда. Его звали Петер. У него была жена и две дочери. Дочерей звали Анна и Мария. Они умерли раньше него. Он держал их за руки, когда они умирали. Руки были горячие и сухие. Потом холодные. Потом их тела сожгли в общей яме. Он помнил дым. Дым был чёрный и жирный. Он пах сладким.

Петля началась тогда. Он не знал почему. Он умер от чумы — и проснулся младенцем в другой стране, в другом веке, с памятью о прошлой жизни. Сначала он думал, что это ад. Потом — что дар. Потом — что проклятие. Сейчас он не думал об этом никак. Это было просто то, что было. Как дождь. Как гравитация. Как смерть.

Он прожил сорок семь жизней. Он помнил каждую. Имена, даты, лица, запахи, вкусы, боль. Особенно боль. Боль он помнил лучше всего. Боль была единственной константой. В каждой жизни он умирал. В каждой жизни он помнил все предыдущие смерти. Это были сорок семь смертей. Сорок семь раз его сердце останавливалось. Сорок семь раз он закрывал глаза в одной реальности и открывал в другой. Крик младенца. Свет. Руки акушерки. Новое имя. Новое тело. Старая память.

В первой жизни он был фермером. Он не сделал ничего плохого. Просто жил. Пахал землю. Сеял рожь. Любил жену. Растил дочерей. Когда пришла чума, он молился. Это не помогло. Умер в канаве у дороги. Его тело съели собаки. Он помнил их зубы. Это была хорошая жизнь. Он этого не знал тогда.

Во второй жизни он решил защищать. Стал солдатом. Его звали Жан. Воевал за Францию. Убил одиннадцать человек. Он помнил лицо каждого. Первый был мальчик. Мальчику было лет шестнадцать. У него были голубые глаза и родимое пятно на шее. Жан ударил его штыком в живот. Мальчик кричал. Он кричал «мама». По-немецки. «Mutter». Жан запомнил это слово. Через три года он умер от гангрены. Нога почернела. Её отрезали без наркоза. Умер на столе. Он думал: это справедливо. Смерть за смерть. Зуб за зуб.

В третьей жизни стал священником. Хотел искупить. Не брал в руки оружия. Исповедовал грешников. Молился за убийц. Прожил до семидесяти двух лет. Умер в своей постели. Перед смертью понял, что так и не простил себя за того немецкого мальчика. Просто спрятал это. Спрятал глубоко. Так глубоко, что сам забыл, где спрятал. Но боль осталась. Боль всегда остаётся.

Четвёртая жизнь. Пятая. Шестая. Пробовал всё. Был врачом. Был судьёй. Был вором. Был поэтом. Был отцом. Был убийцей. Был святым. Был чудовищем. Пытался найти формулу. Способ прожить жизнь так, чтобы в конце не было этого вкуса — вкуса пепла на языке. Способ умереть спокойно. Способ разорвать петлю.

Не нашёл.

В двенадцатой жизни он работал на заводе. Жил в маленьком городе. Был никем. Хотел быть никем. Думал: если я буду никем, зло не найдёт меня. Зло нашло. Однажды вечером шёл домой через парк. В парке было темно. Фонари не горели. Услышал крик. Девочка. Лет десять. Мужчина тащил её в кусты. Андрей — тогда его звали Виктор — видел это. Стоял и смотрел. Пять секунд. Десять. Думал: если вмешаюсь, меня могут убить. Или посадить. Или и то и другое. Он боялся. Страх был холодный и липкий. Сковал ноги. Не мог двинуться. А потом он всё-таки двинулся. Ударил мужчину палкой. Мужчина упал. Девочка убежала. Андрей не убил его. Не добил. Просто ушёл. Думал, что поступил правильно. Спас ребёнка и не стал убийцей. Чисто. Хорошо.

Через неделю этот мужчина убил пятерых детей в соседнем районе. Зарезал их в подвале заброшенного дома. Тела нашли через месяц. Пятеро. Самой младшей было шесть. Андрей прочитал об этом в газете. Сидел на кухне и смотрел на фотографии. Детские лица. Чёрно-белые. Запомнил их навсегда. Он знал их имена. Выучил. Повторял каждую ночь перед сном, как молитву. Лена. Паша. Катя. Миша. Света. Он убил их. Не тот мужчина. Он. Потому что он не убил того мужчину. Оставил ему жизнь — и эта жизнь стоила ещё пяти. Он понял это ясно, как математическую формулу. Милосердие плюс чудовище равно смерть невинных. Простое уравнение.

В тринадцатой жизни он стал другим. Он убивал. Убил троих. Насильников и убийц. Тех, кого суд оправдал за недостатком улик. Знал их имена из прошлой жизни. Из газет. Из памяти. Убивал их чисто. Нож. Ночь. Никаких свидетелей. Чувствовал правоту. Чувствовал справедливость. Спал спокойно. Думал: я решил уравнение.

В двадцать третьей жизни он ошибся. Убил человека, которого считал виновным. Газеты писали о нём как о маньяке. Соседи шептались. Улики указывали на него. Андрей выследил его. Ударил ножом в сердце. Тот умер быстро. А через месяц настоящего маньяка поймали. Признался. Тот, кого убил Андрей, был невиновен. Его звали Сергей. У него была жена и сын. Сын родился через две недели после смерти отца. Андрей убил невиновного. Убил отца. Убил мужа. Стал тем, с кем боролся. Понял это ночью, в ванной, глядя на свои руки. Руки были чистые. Вода текла. Он тёр их мылом. Руки не отмывались.

В тридцать первой жизни решил не вмешиваться вообще. Совсем. Видел зло и отворачивался. Слышал крики и уходил. Стал прозрачным. Стал стеклом. Мир тёк сквозь него. Думал: это мудрость. Думал: я не Бог. Не имею права судить. Не имею права ошибаться. Я просто человек. Человек, который живёт свою жизнь и не лезет в чужие.

Его жену звали Ольга. Была хорошая женщина. Добрая. Пекла хлеб по воскресеньям. Смеялась, когда он читал ей стихи. У неё были тёплые руки. Однажды она пошла в магазин и не вернулась. Её тело нашли в овраге за гаражом. Тот же человек. Тот же, кого он не убил в двенадцатой жизни. Тот же, кто убил пятерых детей. Петля замкнулась. Зло не исчезало. Оно ждало. Оно всегда ждало. Нашло его жену. Нашло его. Потому что он отвернулся. Потому что он решил быть чистым. Чистота стоила жизни. Чистота была убийцей.

После тридцать первой жизни он перестал верить в чистоту.

Теперь он стоял у окна в классе и смотрел на жёлтую траву. Сорок седьмая жизнь. Текущая. Жизнь, в которой он принял решение. Решение было простое. Он убьёт всех. До того, как они совершат преступление. Знал их. Помнил их. Прожил достаточно жизней, чтобы выучить имена. Знал, кто станет убийцей. Кто станет насильником. Кто сломает чужую жизнь. Знал их биографии. Адреса. Привычки. Составил список. Двенадцать имён. Двенадцать человек в этом городе. Убил их всех. Первого — в марте. Последнего — в августе. Сейчас был сентябрь. Преступность в городе упала до нуля. За пять месяцев ни одного убийства. Ни одного изнасилования. Ни одного ограбления. Город спал спокойно. Город не знал. Город думал, что это статистика. Случайность. Хорошая работа полиции. Никто не знал, что это работа учителя истории.

Он убивал их чисто. Нож. Верёвка. Иногда руки. Не оставлял следов. Знал, как не оставлять следов. Прожил достаточно жизней, чтобы научиться. Жизнь номер шестнадцать — он был криминалистом. Жизнь номер двадцать семь — работал в морге. Знал, как разлагается тело. Как сворачивается кровь. Как исчезают отпечатки. Был профессионалом. Лучшим в мире. Потому что никто в мире не тренировался сорок семь жизней.

Двенадцать имён. Двенадцать тел. Двенадцать могил. Некоторые тела не нашли. Некоторые нашли, но не опознали. Всё сделал правильно. Был доволен. Впервые за сорок семь жизней чувствовал нечто похожее на покой. Не счастье. Счастье — это для дураков. Покой. Тишину. Отсутствие крика в голове. Уравнение было решено. Зло вычтено из мира. Минус двенадцать. Ноль. Чистый ноль.

Он отошёл от окна. Класс наполнялся учениками. Входили по одному и по двое. Шумели. Двигали стульями. Настя села за первую парту. Она всегда садилась за первую парту. Любила историю. Хотела стать археологом. Он знал это. Знал про всех своих учеников. Знал, что у Димы отец пьёт. Знал, что Катя режет себе руки лезвием. Знал, что Илья продаёт наркотики за школой. Знал, что Лена беременна. Ей пятнадцать. Отец ребёнка — её отчим. Андрей знал это. Отчима не было в его списке. Отчим не был серийным убийцей. Он был просто подонком. Мелким. Обычным. Таких были тысячи. Таких он не трогал. Список был только для худших. Для тех, кто отнимает жизнь. Для тех, чьё будущее он видел в прошлых жизнях. Отчим Лены не убивал. Он просто ломал. Это была другая категория. Не его.

— Здраствуйте, Андрей Викторович, — сказала Настя. Она улыбалась. У неё были брекеты. Солнце отражалось от металла.

— Здравствуй, Настя, — сказал он. Голос был ровный. Голос был как мел. Сухой. Белый.

Он открыл журнал. Журнал был старый. Картонная обложка. Синие чернила. Список класса. Двадцать три фамилии. Посмотрел на список. Список был чистый. Никто из класса не был в его другом списке. В том списке. В списке, который лежал у него дома, в книге «История Средних веков», между страницами двести двенадцатой и двести тринадцатой. Там были имена. Двенадцать имён. Одиннадцать из них были зачёркнуты. Красными чернилами. Красный был для исполненного. Чёрный — для планов. Синий — для дат.

Одно имя оставалось незачёркнутым. Двенадцатое. Последнее. Планировал закончить сегодня. Сегодня вечером. После школы. Человек по имени Григорий Савельев. Тридцать восемь лет. Охранник в супермаркете. Через два года он убьёт трёх женщин. Задушит их колготками. Тела закопает в лесу. Его поймают только после пятой жертвы. Но в этой жизни Андрей не даст ему дойти даже до первой. Сегодня вечером Григорий Савельев умрёт. И список будет завершён. И наступит покой. Настоящий. Полный. Математический.

— Тема урока — «Опричнина Ивана Грозного», — сказал он. — Откройте тетради. Запишите число.

Они записывали. Ручки скрипели. Кто-то уронил учебник. Звук был глухой. Андрей смотрел на их головы. Светлые. Тёмные. Рыжие. Дети. Они не знали, что сидят перед человеком, который убил одиннадцать человек. Не знали, что их учитель — самый успешный серийный убийца в истории. Не знали, что он спас их. Что без него кто-то из них мог бы не дожить до выпускного. Кто-то мог бы лежать в земле. Кто-то мог бы кричать в подвале. Этого не случится. Он позаботился. Он был хорошим учителем.

— Опричнина, — сказал он, — была инструментом террора. Иван Грозный создал её, чтобы бороться с изменой. Он считал, что жестокость оправдана целью. Считал, что убийство немногих спасёт многих. Он ошибался.

Помолчал. Класс смотрел на него. Тишина.

— Или не ошибался, — сказал он. — Это вопрос. Вопрос, на который нет ответа. Запишите: «Может ли насилие породить добро?» Это тема эссе на следующий урок.

Они записали. Настя подняла руку.

— Андрей Викторович, а как правильно ответить?

— Правильного ответа нет, — сказал он. — Есть только выбор. И последствия выбора. Вы узнаете это, когда вырастете. Если вырастете.

Он отвернулся к доске. Взял синий мел. Написал дату. 1565 год. Мел крошился. Синяя пыль падала на пол.

Урок длился сорок пять минут. Он говорил про казни. Про массовые казни в Новгороде. Про то, как опричники топили людей в Волге. Про то, как Иван Грозный убил своего сына. Говорил спокойно. Факты. Даты. Имена. Никаких эмоций. Эмоции были лишними. Эмоции мешали работе.

В конце урока он задал домашнее задание. Параграф двенадцатый. Вопросы в конце. Эссе по желанию.

Звонок прозвенел в девять пятьдесят. Они вышли. Класс опустел. Остался запах мела и пота. Остался солнечный свет. Остался он.

Он сел за учительский стол. Стол был деревянный. Лакированный. На столе лежала стопка тетрадей. Он взял верхнюю. Тетрадь Насти. Почерк ровный. Буквы круглые. Она писала про опричнину. Про то, что это было ужасно. Про то, что Иван Грозный был тираном. Про то, что насилие никогда не оправдано. Никогда. Она подчеркнула это слово два раза. Никогда.

Он закрыл тетрадь. Знал то, чего не знала Настя. Знал, что иногда насилие — единственный язык, который понимает зло. Знал, что иногда добро должно надеть маску зла, чтобы победить. Знал, что чистота — это ложь. Что чистых нет. Что у каждого кровь на руках. У кого-то видимая. У кого-то нет. У тех, кто отвернулся, — невидимая. Но она есть. Она всегда есть.

Он встал. Подошёл к окну. Двор больше не был пуст. Дети бегали по асфальту. Кричали. Смеялись. Не знали. Неведение было их щитом. Он дал им этот щит. Заплатил за него. Цена была одиннадцать жизней. Скоро двенадцать. Дюжина. Ровный счёт. Как яйца в коробке. Как месяцы в году.

Посмотрел на свои руки. Руки учителя. Пальцы в мелу. Под ногтями — ничего. Мыл руки шесть раз в день. Тщательно. С мылом. С горячей водой. Не хотел носить на себе следы. Не физические. Физических следов не было. Был аккуратен. Моральные — другое дело. Моральные следы были. Они были внутри. Но он научился с ними жить. Как живут с болью в спине. Как живут с шрамом. Привыкаешь.

Вспомнил первого. Первый был в марте. Его звали Олег. Олег Панкратов. Двадцать девять лет. Через год он должен был изнасиловать и убить восьмилетнюю девочку. Сделал бы это в подъезде её дома. Задушил бы шарфом. Андрей знал это. Видел это в тридцать второй жизни. Читал об этом в газетах. Помнил фотографию девочки. Её звали Алиса. У неё были косички.

Андрей нашёл Олега. Олег жил в хрущёвке на окраине. Третий этаж. Дверь деревянная. Замок простой. Андрей вошёл ночью. Олег спал. Андрей стоял над ним и смотрел. Пять минут. Десять. Смотрел на человека, который ещё ничего не сделал. Который был невиновен. Прямо сейчас. В эту секунду. В эту минуту. Он был невиновен. Но через год он бы убил. Андрей знал это. Знал точно. Как знают, что солнце встанет на востоке. Как знают, что вода мокрая. Это было не предположение. Это было знание. Доказанное сорока семью жизнями опыта.

Он убил его. Ножом. Один удар. В сердце. Олег умер во сне. Не проснулся. Не понял. Это было милосерднее, чем он заслуживал. Но Андрей не думал о милосердии. Милосердие было роскошью. Роскошью, которая стоила жизней. Он больше не мог себе её позволить.

Второй был в апреле. Третий — в мае. Четвёртый и пятый — в июне. Убивал их по одному. Методично. Как уроки в расписании. Как даты в учебнике. Убийство стало рутиной. Рутина успокаивала. Он заметил это с удивлением. Убийство успокаивало. Давало смысл. Смысл был простой: он защищал. Был стеной между злом и невинными. Был опричником добра. Царём и псарём в одном лице.

После пятого перестал видеть сны. Сны были раньше. Кошмары. Лица жертв. Крики. Запах гари из первой жизни. Глаза немецкого мальчика из второй. После пятого убийства сны исчезли. Спал как камень. Восемь часов. Без сновидений. Это было облегчение. Это было почти счастье.

Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый. Одиннадцатый. Убил их всех. Стёр из реальности. Переписал историю города. Историю мира. Маленькую историю. Частную. Но он знал, что капля меняет океан. Что убийство одного меняет судьбы тысяч. Дети, которые не умрут. Женщины, которые не будут плакать. Отцы, которые не поседеют от горя. Менял мир. По одному телу за раз.

Сегодня будет двенадцатый. Последний. Григорий Савельев. Охранник супермаркета. Тридцать восемь лет. Живёт в частном доме на Зелёной улице. Дом номер четырнадцать. Синие ставни. Собака во дворе. Дворняга. Злая. Андрей подготовился. У него был план. План простой: кусок мяса со снотворным для собаки. Окно в ванной. Оно не закрывается. Знал это, потому что проверил три дня назад. Гулял мимо вечером. Собака лаяла. Окно было приоткрыто. Запомнил.

Посмотрел на часы. Десять пятнадцать. Было ещё три урока. Потом обед. Потом два урока. Потом домой. Потом вечер. Потом ночь. Потом работа.

Встал и пошёл в учительскую. В коридоре было пусто. Стены были выкрашены зелёной краской. Краска шелушилась. Пахло хлоркой. Где-то хлопнула дверь. Шаги были тихие. Носил мягкие туфли. Подошва войлочная. Не оставляет следов. Не издаёт шума.

В учительской сидела Татьяна Петровна. Завуч. Пятьдесят шесть лет. Седые волосы собраны в пучок. Пила чай из кружки. Кружка была с надписью «Лучшему учителю». Подарок на день учителя.

— Андрей Викторович, — сказала она. — Вы какой-то бледный сегодня. Всё в порядке?

— В порядке, — сказал он. — Просто не выспался.

— Вы бы отдохнули. Съездили бы в санаторий. У вас отпуск неиспользованый.

— Я подумаю, — сказал он.