«Любая система имеет уязвимости. Вопрос не в том, существуют ли они. Вопрос в том, кто их найдёт и у кого хватит смелости ими воспользоваться.»

Из рабочих дневников инженера Волохова

Конструкция человека

Я проснулся в 6:15 без будильника. Будильники не нужны когда спишь под контролем системы сомнологической коррекции. Моя подушка, матрас и даже состав воздуха в спальне подчиняются протоколу Циркад-Ритм 3.7. За двадцать лет использования я ни разу не просыпался невыспавшимся. Это называется «заботой» — так написано в полисе моего акционерного общества «РосТех-Лайф», пункт 4.1.2: «Обеспечение оптимальных условий для восстановления психофизиологических ресурсов акционера».

Я сел на край кровати. Пол под ногами был тёплым — ровно 23,5 градуса Цельсия. Датчик давления в стяжке зафиксировал мою биомеханику, и система скорректировала жёсткость матраса ещё до того как я перенёс центр тяжести. Всё это происходит в фоновом режиме, без участия сознания — как работа митохондрий или как закон Ома для замкнутой цепи: ты его не отменяешь, даже если о нём не думаешь.

Меня зовут Андрей Петрович Волохов. Мне сорок три года. Я главный инженер отдела моделирования термоядерных реакторов в дивизионе «Энергия Будущего» корпорации «РосТех». Моя квалификация в системе — 97,4 балла из ста. Социальный рейтинг — 89,2. Это довольно много, означает что я могу позволить себе свежие овощи два раза в неделю, внеплановую диагностику организма и один выезд за периметр корпоративного города раз в квартал. Я не бедный и не богатый — я функционирующая единица.

В ванной зеркало включило подсветку с цветовой температурой 4000 Кельвинов. Я посмотрел на своё лицо — оно было чистым, гладким, с правильными чертами которые уже десять лет не меняются благодаря поддерживающей терапии генной стабильности. Это не омоложение, это консервация — как у ядерного реактора на четвёртом энергоблоке: не новый, но ресурс продлён.

— Доброе утро, Андрей Петрович, — произнёс голос из потолочной панели. — Ваше давление 118 на 74, пульс 62, уровень кортизола в пределах нормы. Сегодня прогнозируется высокая когнитивная нагрузка, рекомендую завтрак с повышенным содержанием лецитина.

— Принято, — сказал я.

Голос не требовал подтверждения, он просто фиксировал факт согласия. Это важное различие: в системе «РосТех-Лайф» у вас формально всегда есть выбор, вы можете не согласиться. Но если вы не соглашаетесь трижды в течение месяца, ваш коэффициент лояльности снижается на 0,3 балла. Это немного, но это накапливается — как накопление ошибок округления в длинном расчёте. Сначала незаметно, потом система выдаёт сбой.

Я принял душ. Вода подавалась по индивидуальному лимиту — восемьдесят литров в сутки, но я укладывался в тридцать пять. Экономия это тоже часть рейтинга, не столько сама экономия сколько демонстрация рационального поведения. Системе не нужны аскеты, системе нужны предсказуемые люди.

На кухне меня ждал завтрак: белковый коктейль с добавками омега-3, микроэлементный комплекс, таблетка модулятора настроения номер четыре — лёгкий антидепрессант одобренный протоколом «Эмоциональная стабильность» — и кофе. Кофе был настоящий, это привилегия. В открытом городе за периметром люди пьют заменитель из жёлудя и цикория. Я пробовал однажды — на вкус как решение системы уравнений с неполным рангом: формально ответ есть, но сути не передаёт.

Я сидел за столом и смотрел на экран встроенный в стену. Там шёл утренний дайджест новостей. Диктор — искусственный интеллект с синтезированным лицом которое корпорация купила у умершей актрисы три года назад — сообщал о росте ВВП корпорации на 2,3% в этом квартале, о запуске нового завода по производству фотонных процессоров в секторе 14-Б и о стабильной ситуации на внешних границах.

— Вчера службой безопасности предотвращена попытка проникновения диверсантов из так называемой «Свободной зоны» в инфраструктурный коридор южного направления. Угрозы жизни акционерам не возникло. Благодарим вас за доверие к системе.

Я дожевал коктейль. Диверсанты из «Свободной зоны» — это те кто живёт за куполом, вне корпоративных городов. Там нет рейтинга, нет социальных гарантий, нет защиты от радиационного фона и биогенных угроз. Но там говорят есть свобода. Я не знаю что это слово значит в инженерном смысле: свобода это отсутствие связей или энтропия? Второй закон термодинамики говорит что изолированная система стремится к максимальному беспорядку. Мы не изолированы, мы управляемы и поэтому мы существуем.

Я оделся. Костюм стандартный для инженерного корпуса: тёмно-серый, с нашивкой на левом рукаве — логотип «РосТех», голограмма, штрих-код и мой идентификационный номер. Воротник содержал чип-передатчик который фиксировал моё местонахождение с точностью до двадцати сантиметров. В кармане — идентификационная карта без которой не открывается ни одна дверь, не запускается ни один лифт, не регистрируется ни одно действие.

Выходя из квартиры я бросил взгляд на стену в прихожей. Там висела фотография: женщина с тёмными волосами в белом халате держит на руках младенца. Снимок сделан двенадцать лет назад. Это моя жена Ирина, она была врачом-генетиком в корпоративной клинике. Три года назад она совершила ошибку — не медицинскую, социальную. Она подписала петицию о пересмотре протокола «Эвтаназия по рейтингу» для акционеров с баллом ниже двадцати. Петиция набрала семьсот подписей и это было признано «дестабилизирующей активностью».

Её рейтинг снизили на четырнадцать баллов за один день. Потом она потеряла доступ к клинике, потом к нашей квартире. Теперь она живёт в секторе D-7, это серые зоны — не за периметром но на границе. Я могу видеться с ней раз в месяц. Дочь Настя живёт со мной, ей одиннадцать, она учится в корпоративной школе. Её рейтинг пока 78,4 — хороший старт.

Я закрыл дверь, замок щёлкнул зафиксировав время выхода. Система отметила: «Волохов А.П., выход из жилого модуля, 7:02. Соответствие графику — положительно».

Лифт спустился на первый этаж за четыре секунды. На выходе из здания — рамка биометрического контроля, я прошёл. Камера с распознаванием лиц подтвердила: «Волохов А.П., идентификация подтверждена. Эмоциональный фон — стабильный. Рекомендации — без изменений».

На улице было чисто. Корпоративный город «РосТех-Центр» — это пятьдесят шесть высотных зданий соединённых крытыми переходами, подземными тоннелями и воздушными галереями. Асфальта нет, вместо него полимерное покрытие с функцией самоочистки. Воздух пахнет озоном и нейтрализатором. В небе над головой — купол, почти прозрачный но если присмотреться видна лёгкая дымка — плёнка молекулярной фильтрации. Снаружи плюс тридцать пять градусов, радиоактивная пыль и ультрафиолет от которого за пять минут получаешь ожог третьей степени. Внутри двадцать два градуса, чисто, безопасно.

Я пошёл пешком до работы, это три километра. Можно было взять корпоративный электромобиль но ходьба повышает коэффициент физической активности а это плюс 0,05 к рейтингу в неделю. Я не гонюсь за баллами но я не могу позволить себе их терять — каждое действие теперь имеет цену, даже шаг.

По пути я встречал других акционеров. Они шли по своим маршрутам, у всех одинаковая одежда, одинаковая походка, одинаковое выражение лица — спокойное, слегка отстранённое, как у людей которые смотрят на экран и ждут когда закончится загрузка. Иногда я ловлю себя на том что пытаюсь угадать их рейтинг по лицу, хотя это невозможно — система не маркирует людей внешне. Но я всё равно пытаюсь, это профессиональная деформация инженера: искать скрытые параметры.

В 7:31 я вошёл в здание НИИ-3. Турникет просканировал мою карту, затем сетчатку глаза, затем отпечаток пальца — три фактора аутентификации, как в банковском приложении только доступ не к деньгам а к жизни. Рабочее место это единственное место где я всё ещё чувствую себя человеком в старом смысле этого слова, потому что здесь я решаю задачи.

Мой кабинет — три на четыре метра: стол, кресло, три монитора, терминал для работы с моделями плазмы. На стене график текущих проектов, на подоконнике горшок с искусственным растением — настоящие запрещены в зданиях с замкнутым циклом воздухообмена из-за биологического риска. Я сел в кресло, мониторы зажглись. Система приветствовала меня: «Доброе утро, Андрей Петрович. Ваш проектный день: доработка модели магнитного удержания для реактора ТЯ-7. Срок сдачи — сегодня 18:00. Прогнозируемое время выполнения — 9,4 часа. Рекомендуется начать в 7:45».

Я открыл файл модели. ТЯ-7 это седьмое поколение термоядерных реакторов корпорации, мы строим солнце в банке — старая метафора но точная. Температура плазмы сто пятьдесят миллионов градусов, магнитное поле одиннадцать тесла. Если поле не удержит плазму и она коснётся стенок камеры — не будет ни корпоративного города, ни рейтинга, ни меня. Только вспышка и база данных с пометкой «акционер ликвидирован».

Я люблю эту работу. Не за важность, а за то что в ней есть истина: уравнения не лгут, у них нет социального рейтинга. Плазма не подписывает петиций, она либо удержана либо нет. В этом мире где всё стало относительным, уравнения Максвелла остались единственной абсолютной вещью.

Я работал три часа без перерыва. Модель вела себя нестабильно в краевых условиях, я пересчитал конфигурацию катушек тороидального поля. Система моделирования показала снижение риска срыва на 0,7% — мало, но это движение.

В 10:47 в дверь постучали. Не голос из динамика а именно стук, это было необычно. Я сказал: «Войдите».

Вошел мужчина лет пятидесяти с жёстким лицом, в костюме без нашивки инженера — на воротнике чёрная полоса, Служба безопасности. Я знал его: Майоров, старший инспектор по сектору 12.

— Андрей Петрович, разрешите побеспокоить.

— Вы уже побеспокоили. В чём дело?

Он сел напротив и положил на стол планшет. На экране было что-то похожее на финансовый отчёт.

— Ваша жена, Ирина Владимировна Волохова, три дня назад переместилась из сектора D-7 в зону внешнего периметра, в сектор F-2. Это...

— Я знаю что такое F-2, — перебил я. — Это предпериметровая зона, там живут люди с рейтингом ниже десяти.

— Ниже восьми, — поправил Майоров. — Ваша жена имеет сейчас 4,2 балла.

Я молчал. Внутри было пусто как в вакуумной камере перед запуском.

— Это автоматическое снижение после участия в несанкционированном собрании. Мы фиксируем её перемещения — она пыталась дважды связаться с вами через каналы общего доступа, система заблокировала. Вы не должны иметь с ней контакта без специального разрешения, вы это знаете.

— Знаю.

— Вчера она подала запрос на свидание с вами, он отклонён по причине риска компрометации акционера с высоким рейтингом. Вы понимаете?

— Понимаю.

Майоров посмотрел на меня. В его глазах не было жестокости — была усталость человека который тоже выполняет протокол, как я выполняю уравнения.

— Андрей Петрович, я скажу это не как инспектор а как человек. Не пытайтесь с ней связаться, это будет стоить вам рейтинга. А если вы потеряете работу — потеряете квартиру, доступ к медицине, дочь переведут в школу с более низким уровнем. Вы инженер, вы должны уметь считать последствия.

— Я умею считать.

Он встал.

— Хорошо. Продолжайте работу.

Вышел, дверь закрылась. Я смотрел на монитор с моделью плазмы — уравнения были те же, но теперь я видел в них другое. Плазма это состояние вещества в котором электроны оторваны от ядер и существуют отдельно, но они помнят что были атомами. Я тоже помнил.

Я не возвращался к работе до 11:20 — семь минут просто сидел неподвижно. Потом включил терминал и написал короткий код: search_contact_request: Volokhova I.V., status: pending_approval. Я знал что система фиксирует каждый мой запрос и знал что за ним последует предупреждение. Но нажал «отправить».

Ответ пришёл через четырнадцать секунд: «Запрос отклонён. Причина: несоответствие уровней доступа. Повторная попытка будет зафиксирована как нарушение протокола социальной гигиены, пункт 8.3.4. Штраф: снижение рейтинга на 0,5 балла».

Я закрыл окно и попытался работать. Модель не слушалась — я вводил параметры, пересчитывал конфигурацию, менял шаг сетки в краевых слоях, ничего не помогало. Срыв плазмы происходил на 1,7 секунды раньше расчётного времени. Это была не ошибка модели, это была моя ошибка — я не мог сосредоточиться.

В 13:00 система напомнила об обеде. Я спустился в столовую: чисто, светло, пахнет стерилизованным воздухом и синтетической пищей. Взял поднос с питательным гелем «Баланс-2», стакан воды и сел за свободный стол. Через два стола от меня сидели молодые инженеры и обсуждали повышение рейтинга, новый модуль социального кредита, кто получит допуск к проекту следующего поколения.

— Слышали? У Соколова рейтинг упал на три балла. Он написал в личном блоге пост о том что система оценки труда не учитывает творческий вклад.

— Глупо. Творческий вклад это неопределяемый параметр, как его измерить?

— Вот именно. Система не любит неопределённости.

Я ел гель. Он имел вкус овсянки — искусственный но стабильный, как всё в этом городе.

После обеда поднялся в кабинет. На мониторе мигал значок сообщения, я открыл:

«Уважаемый Андрей Петрович! Корпорация „РосТех“ благодарит вас за 15 лет безупречной работы. В связи с юбилеем ваш рейтинг увеличен на 0,8 балла. Также вам предоставляется дополнительный выходной день в текущем квартале. Желаем новых успехов в моделировании будущего!»

Я закрыл сообщение. Мой рейтинг стал ровно 90,0.

Посмотрел на фотографию Ирины. Её рейтинг — 4,2. Разница в 85,8 балла — это не число, это расстояние как между поверхностью Солнца и орбитой Плутона. Оно не преодолевается.

Работал до 17:30. Модель наконец сошлась: я изменил геометрию дивертора и добавил три дополнительные катушки управления формой шнура, риск срыва снизился на 2,1%. Сохранил расчёт, заполнил форму отчёта, прикрепил файлы. Система приняла работу, оценка — 94% соответствия техническому заданию. Хорошо.

Вышел из здания, вечерело. Купол над головой стал непрозрачным — имитация заката для поддержания циркадных ритмов. Снаружи тьма и пустошь, внутри безопасный полумрак.

Пошёл домой, по пути зашёл в корпоративный магазин. Купил молоко, хлеб, овощи по лимиту. На кассе терминал спросил: «Желаете ли вы пожертвовать 0,5% от суммы на программу поддержки детей из зон с низким рейтингом?» Я нажал «да» — это плюс 0,02 к рейтингу, но я нажал не поэтому.

Дома меня ждала Настя. Она сидела за столом в своей комнате и делала уроки. Ей одиннадцать, она очень умная. В её возрасте я уже собирал радиосхемы, а она пишет код на Python и интересуется квантовой криптографией. Корпоративная школа даёт хорошее образование, но оно направленное — её учат не думать а оптимизировать.

— Папа, у меня сегодня была контрольная по социальной этике. Мне поставили 92 балла но я не согласна с одним вопросом.

— С каким именно?

— Спросили: «Что важнее для общества — свобода выбора или стабильность системы?». Правильным ответом считалась «стабильность системы». Я написала «свобода выбора» и учительница сказала что это ошибка.

Я сел рядом с ней.

— А ты сама что думаешь?

— Я думаю что система без свободы выбора это не система а машина. А в машине нет общества, есть только детали.

Я посмотрел на неё. Она была похожа на Ирину — те же тёмные волосы, тот же взгляд который видит глубже чем нужно.

— Настя, не пиши так больше на контрольных. Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что твой рейтинг могут снизить за это.

Она повернулась ко мне.

— Папа, а что будет если у меня упадёт рейтинг?

Я хотел сказать «ничего страшного» но я инженер и не умею врать. Врать — это создавать модель которая не соответствует реальности, я могу это сделать но не хочу.

— Тогда тебя переведут в другую школу с более низким уровнем. И мы не сможем больше жить в этой квартире.

— А мама? У неё ведь низкий рейтинг и она живёт в другом месте. Почему она не может жить с нами?

Я молчал.

— Я нашла её адрес в системе, — сказала Настя. — Сектор F-2. Я хочу к ней поехать.

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что это запрещено системой.

Настя посмотрела на меня. В её глазах было то чего я давно не видел ни у кого — не гнев и не печаль, а вопрос.

— Папа, ты строишь реакторы и понимаешь как работает мир. Ты можешь объяснить мне почему система которая удерживает плазму при ста миллионах градусов не может позволить мне просто увидеть маму?

Я открыл рот и закрыл.

— Потому что плазма подчиняется законам физики, — сказал я медленно. — А люди подчиняются законам которые сами придумали. И эти законы иногда сложнее физических.

— Они не сложнее. Они просто неправильные.

Встала и ушла в свою комнату, закрыла дверь. Я остался сидеть за столом. На кухне горел свет — ровный, 4000 Кельвинов. В холодильнике жужжал компрессор. За окном купол имитировал звёздное небо, но я знал что звёзд не видно уже сорок лет — снаружи радиоактивная пыль и разрушенные города. Знал из отчётов, но никогда не видел своими глазами.

Достал планшет, открыл раздел «Личные данные», нашёл профиль Ирины. Там было фото — то же самое что висело в прихожей. Ниже строка: «Местоположение: сектор F-2, барак 14, комната 3. Статус: активна. Рейтинг: 4,2. Ограничения: перемещение в пределах сектора, доступ к базовым услугам, запрет на связь с акционерами выше 70 баллов».

Закрыл планшет, взял ручку и лист настоящей бумаги — это привилегия для инженеров высокого ранга. Написал:

«Ира. Я не могу прийти но я помню. А.»

Сложил лист и спрятал в карман. Завтра если система не изменит маршрут моего движения я пройду мимо пункта обмена сообщениями для зон низкого рейтинга. Там работают живые люди а не автоматы, за десять баллов рейтинга они передадут записку. У меня 90,0 — я могу позволить себе потерять десять.

Лёг спать в 22:00. Подушка подстроилась под мою голову, система сомнологической коррекции начала подачу сигналов медленного сна. Закрыл глаза. Передо мной стояла модель плазмы, уравнения Максвелла, магнитное поле удерживающее вещество в состоянии которого не должно существовать на Земле. Но оно существует потому что мы создали условия в которых это возможно.

Мы создаём условия для многого: для термоядерного синтеза, для социального рейтинга, для городов под куполом, для жизни в которой человек это функция а не переменная.

Я засыпал и в полусне услышал голос Насти из соседней комнаты. Она говорила с кем-то — может с планшетом, может с собой:

— Я найду способ. Я же всё-таки инженер.

Я улыбнулся в темноте и уснул.

Завтра будет новый день. Система начнёт отсчёт сначала, камеры будут фиксировать мои перемещения, ИИ будет анализировать мои покупки. Мой рейтинг будет ползти вверх или вниз в зависимости от того насколько я буду соответствовать протоколу.

Но в кармане моего пиджака лежит лист бумаги. На нём всего шесть слов. Это первая вещь за три года которую я сделал не по протоколу.

С точки зрения инженерии — это нарушение. С точки зрения термодинамики — локальное снижение энтропии. С точки зрения человека — начало.