Белая комната

Бункер был белый.

Стены белые. Пол белый. Потолок белый.Свет лился отовсюду и ниоткуда. Мягкий такой. Нельзя было понять, где источник. Просто белое свечение. Как в операционной. Только операции тут никакой не будет. Будет тишина.

Грэм стоял посреди комнаты и смотрел на свои руки. Руки были еще его. Пальцы длинные, адвокатские. Ноготь на большом сломан — за месяц до того, как подписал согласие, упал с велосипеда. Катался с сыном. Сыну двенадцать. Зовут Майкл. Или Майк. Он всегда путал, как правильно. Жена звала Майки, а он звал Майкл. Сын не возражал.

В бункере велосипеда не было. И сына не было.

Грэм выдохнул. Выдох получился громким, стены ответили коротким эхом и съели звук.Он прошел в угол. В углу стояла койка. Металлический каркас, матрас тонкий, белье серое. Не белое — и то хорошо. Рядом стул. Один. Деревянный. И стол. Тоже деревянный, привинчен к полу. На столе ничего.

Обошел комнату по периметру. Десять шагов в длину, восемь в ширину. Шестьдесят четыре квадратных фута. Как камера в старой тюрьме, только чище. И запаха нет. Никакого. Даже сыростью не пахнет. Воздух подают через вентиляцию — бесшумную, зараза. Только легкое гудение где-то за стеной, на грани слышимости. К нему привыкнешь, сказал координатор. Ко всему привыкнешь.

Грэм не верил.

Он тогда улыбнулся. Координатор не улыбнулся в ответ. Он был молодой парень в очках. Смотрел в планшет и говорил быстро. Вы будете полностью изолированы. Никаких средств связи. Никаких книг. Никаких записей. Никаких часов. Только еда, вода, воздух и вы. Цель — изучить сознание, очищенное от социальных ролей. Вы подписали согласие. Вы в любой момент можете сказать «стоп». Скажете — и мы вас выведем. Слово «стоп». Запомните.

Грэм запомнил. Он всегда все запоминал. Память была его инструментом. Даты дел, имена истцов, статьи кодексов, номера телефонов, дни рождения, лица присяжных. Все лежало в голове разложенное по полочкам. Он гордился этим. Грэм Холден, сорок пять лет, старший партнер «Клейн энд Холден». Двести сорок выигранных дел. Четыре поражения. Два он не считал — там были дураки клиенты.

Теперь дел нет. И клиентов нет. Только стул и койка.Он сел на стул. Стул был жесткий. Хорошо. Можно чувствовать хоть что-то телом. Это точка отсчета. Он решил, что составит план. Нельзя просто так сидеть год и ждать. Надо занять ум. Он составит расписание. Мысленное. Утром — гимнастика. Потом будет вспоминать судебные дела и прокручивать их в голове, находя ошибки. Будет тренировать память. Будет вспоминать стихи, которые учил в колледже. «Божественную комедию» знал почти наизусть. Первую часть точно. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Смешно. Тут не сумрачный лес, тут белая пустыня. Но тоже вроде как середина жизни. Сорок пять. Может, чуть за середину. Кто знает, сколько он проживет. Отец умер в шестьдесят два. Сердце. Мать жива, семьдесят восемь. Живет во Флориде, в пансионате. Он платит за пансионат. Она не знает про эксперимент. Он сказал — командировка в Европу, на год, писать письма не смогу, не волнуйся. Она и не волновалась. У нее деменция начинается, она иногда забывает, что у нее есть сын. Ирония, да? Он едет забывать себя, а она уже забыла.

Грэм усмехнулся. Звук получился сухой, как бумага.

Он встал и снова прошелся. Надо как-то отмечать дни. Часов нет. Смены дня и ночи тоже нет. Свет горит постоянно. Но еду приносят раз в сутки. Он не знал, как именно, координатор сказал — через шлюз. В стене, у пола, была металлическая заслонка. Размером с почтовый ящик. Там будет появляться еда. По сигналу. Сигнала нет. Просто зашумит вентиляция чуть громче — значит, принесли. Он будет считать эти шумы. Первый шум — день первый. Или ночь. Не важно. Просто единица времени.

Он подошел к стене и провел пальцем. Стена была матовая, шершавая чуть-чуть. Как яичная скорлупа. Ничего нельзя оставить, никакого следа. Хорошая краска. Дорогая. Военные на эксперимент денег не пожалели. Или кто там его финансирует. Он не спрашивал. Ему заплатили много. Очень много. Когда выйдет — через год — он будет свободен. Продаст долю в фирме, купит яхту, увезет жену и Майкла в кругосветку. Или Майка. Черт. Майкл. Точно — Майкл. Он назвал его в честь отца. Отец был Майкл. Все звали Майк.

Он остановился. В голове что-то щелкнуло. Не больно. Просто сигнал. Как лампочка на приборной доске. Проверь память. Проверь имена.

Жена — Лора. Лора Энн Холден. Девичья фамилия — Стивенс. Поженились в девяносто восьмом. В мае. Дождь был. Она злилась, что платье намокло. Потом смеялась. Она хорошо смеялась, запрокидывая голову. У нее зубы неровные, но ему нравилось. Он выиграл первое большое дело через месяц после свадьбы. Купил ей колье. Бриллианты. Она носила редко, говорила — куда мне, я домохозяйка. Она была не домохозяйка, она преподавала в колледже, литературу. Оставила работу, когда родился Майкл. Сказала — временно. Временно растянулось на двенадцать лет. Или больше. Или меньше. Сколько Майклу? Двенадцать. Или тринадцать. Он родился в марте. Две тысячи какого? Десятого? Девятого? Грэм наморщил лоб. Две тысячи девятого, точно. Девятый год. Март. Двадцать третье марта. Он помнил, как ждал в больнице. Как медсестра сказала — мальчик. Он заплакал тогда. Или не заплакал? Кажется, просто выдохнул. И пошел звонить матери. Мать тогда еще помнила всё.

Грэм сел на койку. Матрас прогнулся. Пружины не скрипнули. Хороший матрас. Плотный. Он лег и уставился в потолок. Белый. Как экран, на котором ничего не показывают. Можно представить, что это кинотеатр. И сейчас начнется фильм. Какой-нибудь вестерн. Или судебная драма. Он любил судебные драмы, хоть и ругал их за неточности. В настоящем суде никто не кричит «Протестую!» так театрально. В настоящем суде скука, бумаги, долгие паузы. Клиенты врут. Свидетели путаются. Судья хочет домой. Все хотят домой.Он тоже хотел домой. Но дом теперь здесь. На год.Год — это триста шестьдесят пять дней. Или триста шестьдесят шесть, если високосный. Какой сейчас год? Он не спросил. Две тысячи двадцать второй? Двадцать третий? Подписывал бумаги в сентябре. Двадцать третьего сентября. Двадцать третий год. Високосные — те, что делятся на четыре. Двадцать четыре делится. Двадцать четыре будет високосный. Значит, сейчас двадцать третий, невисокосный. Триста шестьдесят пять дней. Из них, наверное, пара уже прошла. Он не знал, сколько времени заняла подготовка, перелет, медосмотры. Его усыпили для транспортировки. Чтобы не знал, где бункер. Может, он под землей. Может, в пустыне. Может, в горах. Давление нормальное, значит не глубоко под землей. Или они научились выравнивать. Сейчас все умеют.

Ладно. Допустим, день первый.

Он закрыл глаза. Гимнастика. Надо сделать гимнастику. Он встал, снял рубашку. Одежду дали — серая футболка, серые штаны. Белье серое. Носки серые. Все хлопковое. Мягкое. Без пуговиц. Без шнурков. Он спросил — почему без шнурков, координатор сказал — стандартный протокол. На случай, если вы решите и замолчал. Грэм не стал переспрашивать. Понятно.Он начал приседать. Раз. Два. Три. Тело слушалось. Он был в форме. Бегал по утрам. Плавал. Сквош по вторникам. Теннис по четвергам. Теннис с клиентами. Теннис с судьей Мартинесом. Мартинес был старый, толстый, но играл хитро. Грэм ему поддавался. Чуть-чуть. Чтобы не заметил. Или замечал? Кто их знает, судей.

Двадцать приседаний. Тридцать. Пятьдесят.

Остановился. Сердце билось ровно. Хорошо. Теперь отжимания. Пол был теплый. Не холодный. Странно. Откуда тепло? Система отопления под полом. Продумано всё.

Он отжался сорок раз. Руки дрожали, но приятно. Жизнь в мышцах. Мышцы не врут. Они либо работают, либо нет. В суде все врут, только мышцы не врут. Даже у клиента, когда он говорит правду, мышцы лица врут. Микромимика. Грэм проходил курсы. Умел читать по лицам. Хороший навык для адвоката.

Здесь лиц нет.

Он лег на пол и стал качать пресс. Потолок белый. Прес-с-с. Раз. Прес-с-с. Два. Он шипел как змея. Или как пар из котла. Сам придумал — выдыхать со звуком, чтобы ритм держать. Лора смеялась. Говорила — ты как старый паровоз. Утром в спальне, когда он качал пресс на ковре. Она лежала в кровати, смотрела одним глазом, потом переворачивалась и засыпала дальше. Он уходил на работу в семь. Она вставала в восемь. Майкл вставал в семь тридцать. Школа. Автобус в восемь ноль пять. Желтый автобус. Номер двадцать четыре. Или сорок два. Он не помнил. Отвозил его иногда сам, когда было время. Машина — «лексус». Черный. Гибрид. Кожаный салон. Пахло кожей. Сын включал музыку на телефоне. Какую-то дрянь, хип-хоп. Грэм терпел. Потом они договорились: утром — классика, вечером — его музыка. Сын согласился. Хороший парень. Упрямый, но хороший. Похож на мать. Глаза серые, как у Лоры. У Грэма карие. У отца были голубые. У матери зеленые. Карие от деда. Дед был адвокат. Умер в восемьдесят четыре. В своем кабинете. Упал лицом в бумаги. Хорошая смерть. Он бы тоже так хотел. Но не сейчас. Сейчас он хочет просто дожить до конца эксперимента и уйти.

Пресс кончился. Он встал. Пот стекал по спине. Душа нет. Гигиена — влажные салфетки в том же шлюзе. И вода в бутылках. Мыться негде. Он читал про тюрьмы — там есть душ. Тут — бункер для одного. Душ не предусмотрен. Инженеры решили — год можно и так. Может, они правы. Запаха собственного тела он не чувствовал. Нос адаптировался. Или воздух так фильтруется.