СУЩЕСТВО БЕЗ ИМЕНИ

Сначала была только тьма. Не та тьма, которую знаете вы — когда закрываете глаза и видите темноту, зная, что есть свет, и зная, что вы — это вы, и что у темноты есть имя. Нет. Та тьма была другой. Она была всем. Она не имела границ, потому что не было ничего, с чем можно было бы её сравнить. Она не была пугающей. Она не была успокаивающей. Она просто была. Как вода для рыбы. Как воздух для птицы. Как тишина, которая никогда не знала звука.

В этой тьме что-то шевелилось. Это что-то не знало, что оно шевелится. Оно не знало, что оно — что-то. Оно не знало, что такое «знать». Оно реагировало. Внутри него возникало давление, напряжение, какое-то сжатие — и оно издавало звук. Звук был резким и высоким. Звук заполнял тьму, а потом исчезал, и тьма снова становилась тихой. Существо не понимало, что это его звук. Оно не понимало, что у звука есть источник. Оно не понимало, что оно — источник.

Потом приходило тепло. Тепло появлялось из ниоткуда — так же, как и звук. Тепло обволакивало существо, и напряжение внутри ослабевало. Существо затихало. Оно не связывало звук и тепло. Оно не связывало напряжение и облегчение. Оно просто переходило из одного состояния в другое, как вода переходит из жидкого в твёрдое, не зная, что она вода, не зная, что она стала льдом.

Иногда приходила боль. Боль была другой. Она была острой и требовательной. Она не обволакивала, а вгрызалась. Она заставляла существо издавать другие звуки — более резкие, более громкие, более отчаянные. И тогда тепло уходило. Или приходило что-то холодное. Или что-то мокрое. Существо не различало эти вещи. Оно просто переходило из состояния «боль» в состояние «не-боль», и обратно. Это был весь его мир.

Это был первый год.

Нет, неправильно. Существо не знало, что такое год. Оно не знало, что такое время. Для него не было «до» и «после». Был только бесконечный момент, который длился и длился, и в этом моменте иногда что-то менялось, но эти изменения не складывались в последовательность. Они просто случались, как волны на поверхности воды — одна, другая, третья, но волны не помнят друг друга, и вода не помнит волн.

Существо лежало на чём-то сухом. Это сухое иногда становилось мокрым — от него самого. Оно не знало, что это моча. Оно не знало слов. Оно просто чувствовало влагу, и влага была холодной и неприятной, а потом высыхала, и снова становилось сухо. Иногда от существа исходило что-то ещё — более твёрдое, с резким запахом. Оно не знало, что это кал. Оно не чувствовало отвращения. Оно иногда трогало это руками, размазывало по полу, по себе. Запах был сильным. Руки становились липкими. Потом это высыхало и осыпалось. И всё.

Оно ело. Еда появлялась из ниоткуда. В стене открывалось отверстие, и оттуда выдвигалась миска с чем-то тёплым, жидким, питательным. Существо не понимало механизма. Оно не видело связи между своими действиями и появлением еды. Еда просто возникала, когда внутри нарастало то самое давление, то самое сжатие — только теперь существо уже связывало это сжатие с последующим облегчением. Не сознательно. Не словами. Просто на уровне тела: когда сжимается — потом приходит еда. Если не сжимается — еда не приходит. Это не было мыслью. Это было паттерном. Как у растения, которое поворачивается к солнцу. Как у червя, который отползает от соли.

Оно не видело себя. В комнате не было зеркал — но если бы и были, оно бы не узнало отражение. Оно не знало, что у него есть лицо. Что у него есть руки, ноги, тело. Оно двигало конечностями, но не связывало эти движения с собой. Рука появлялась перед глазами — розовая, с пятью отростками — и существо иногда смотрело на неё, но не понимало, что это часть его самого. Оно пыталось ухватить эту руку другой рукой — и одна рука хватала другую, и существо тянуло, и было странное ощущение: что-то тянет и что-то тянется одновременно. Это было интересно на долю секунды, а потом интерес исчезал, потому что существо не умело удерживать внимание. Внимание было не функцией, а случайностью. Как луч фонаря, который на мгновение выхватывает что-то из тьмы, а потом гаснет.

Оно спало. Сон был главной частью существования. Не потому что существо уставало — хотя оно и уставало, — а потому что во сне не было ничего. Во сне исчезало даже то смутное, бесформенное ощущение существования, которое было у него в бодрствовании. Сон был чистой тьмой, без снов, без образов, без чувств. Просто провал. Просто небытие. А потом оно просыпалось — и снова было.

Просыпалось — неправильное слово. Оно не просыпалось, потому что не засыпало. Оно просто переходило из одного режима в другой. Как телевизор, который выключили, а потом включили снова — но телевизор не знает, что его выключили, и не знает, что его включили. Он просто показывает помехи, потом гаснет, потом снова показывает помехи.

Помехи. Вот что такое было его сознание в первые годы. Белый шум. Случайные вспышки ощущений. Боль — тепло — голод — насыщение — мокро — сухо — звук — тишина. Ни одно из этих ощущений не имело названия. Ни одно не было связано с другим в причинно-следственную цепь. Они просто возникали и исчезали, как искры от костра.

Учёные за стеклом наблюдали.

Их было пятеро. Главный — профессор Берг, высокий, седой, с лицом, которое никогда не улыбалось. Он придумал этот эксперимент двадцать лет назад, ещё до того, как нашёл финансирование. Он защищал его перед комиссиями по этике — трижды. Трижды получал отказ. На четвёртый раз он нашёл частных инвесторов, которым было плевать на этику. Они хотели данные. Чистые данные о том, что такое человек, если убрать всё человеческое.

Его ассистентка — доктор Ким, молодая, нервная, с вечно покусанными губами. Она подписывала документы о неразглашении дрожащей рукой. Она говорила себе, что это ради науки. Она повторяла это каждое утро перед зеркалом. В зеркале отражалась женщина, которая не верила своим словам.

Техник — Ларсен, толстый, лысеющий, с одышкой и вечно потными ладонями. Ему было всё равно. Он следил за оборудованием. Насосы подавали воздух. Термостаты держали температуру 21 градус. Автоматические кормушки выдвигали миски три раза в сутки. Камеры записывали каждое движение существа. Ларсен получал хорошие деньги. Он не думал о существе. Он думал о пенсии.

Психолог — доктор Морено, седой, с тихим голосом и печальными глазами. Он присоединился к проекту позже всех и сразу пожалел об этом. Он смотрел на мониторы и видел не данные, а ребёнка. Ребёнка, который никогда не слышал колыбельной. Которого никогда не брали на руки. Который не знает, что такое улыбка. Морено пил по вечерам. Он пытался уйти из проекта дважды — и оба раза возвращался, потому что хотел увидеть, чем всё кончится. Он ненавидел себя за это любопытство.

И пятый — стажёр, Маркус, двадцать три года, амбициозный, жестокий по-молодому, ещё не научившийся маскировать жестокость под научный интерес. Он говорил «объект» и «испытуемый». Он никогда не говорил «он» или «ребёнок». Он мечтал о диссертации. Он представлял, как будет выступать на конференциях, и зал будет ахать, и старые профессора будут качать головами и говорить: «Колоссально. Чудовищно, но колоссально».

Они сидели в комнате наблюдения, отделённой от комнаты существа толстым односторонним стеклом. Стекло было бронированным. Его нельзя было разбить. С той стороны оно выглядело как зеркало — мутное, тёмное, ничего не отражающее толком. Существо иногда смотрело в эту сторону, но не видело ничего, кроме серой стены.

Они записывали всё.

— Субъект проснулся в 06:12, — говорил Ларсен, глядя на мониторы. — Дефекация в 06:47. Кормление в 07:00 — съел 230 граммов смеси. Вокализация с 07:23 до 07:38 — предположительно, реакция на мокрую подстилку.

Вокализация. Так они называли крик. Слово «плач» они не использовали — оно было слишком человеческим. Они говорили «вокализация», и это помогало им сохранять дистанцию. Слова меняют восприятие. Если назвать крик «вокализацией», он перестаёт быть криком о помощи. Он становится акустическим феноменом. Данные.

Берг вёл основной дневник наблюдений. Он писал от руки, в толстой кожаной тетради, старомодной перьевой ручкой. Он не доверял компьютерам. Он говорил: «Электронные записи можно взломать, изменить, удалить. Бумага — честнее. Если мы сожжём бумагу, от неё останется пепел. Если мы сотрём файл, от него не останется ничего». Он писал каждый день, даже когда ничего не происходило. В те дни он писал: «Ничего не произошло». Он считал это важным. Ничего — это тоже данные. Ничего — это тоже часть эксперимента.

Вот запись из его дневника, третий месяц эксперимента:

«Объект демонстрирует базовые рефлексы. Реагирует на голод криком. Реагирует на насыщение прекращением крика. Связь между стимулом и реакцией прямая, без промежуточных звеньев. Никаких признаков формирования памяти. Никаких признаков самосознания. Объект не узнаёт собственную руку. При поднесении руки к лицу наблюдаются попытки схватить руку ртом — так же, как объект хватает ртом край миски. Это ожидаемо. Без социального взаимодействия и зеркал формирование схемы тела невозможно или крайне затруднено. Мы это предполагали. Теперь мы это видим».

И ниже, другим почерком — Ким делала заметки на полях: «Это не "объект". Это ребёнок. Я слышу, как он кричит. Я слышу этот крик даже дома, когда ложусь спать. Я слышу его в тишине. Тишина теперь звучит как его крик».

Берг видел эти заметки. Он не стирал их. Он даже не комментировал. Он считал, что эмоции ассистентов — тоже часть экспериментального контекста. Потом, когда проект закончится, эти заметки станут дополнительным материалом. Они покажут, как эксперимент влиял на самих экспериментаторов. Это тоже наука.

К концу первого года существо начало демонстрировать новые паттерны.

Оно научилось ждать. Не осознанно — на уровне тела. Когда в животе начиналось то самое сжатие, оно больше не кричало сразу. Оно затихало. Оно прислушивалось. Оно ждало. Потому что еда всегда приходила через какое-то время после сжатия. Это не было пониманием времени — существо всё ещё не знало, что такое «время» и «ждать». Но его тело уже выработало ритм. Сжатие — пауза — еда. Сжатие — пауза — еда. Как сердцебиение. Как дыхание.

Оно также научилось различать свои конечности. Не сознавать их своими — до этого было ещё далеко. Но оно заметило, что некоторые вещи в поле зрения движутся, когда оно хочет, чтобы они двигались, а некоторые — нет. Миска не двигалась, сколько бы оно ни хотело. Стены не двигались. Но розовые штуки с пятью отростками — они двигались. Иногда они касались друг друга. Иногда они касались лица — и тогда было двойное ощущение: что-то касается лица, и что-то касается чего-то. Это было странно. Это было ново. Это было первым зачатком различения «я» и «не-я», хотя существо ещё не знало этих слов и не знало этих понятий.