Томас вышел на дощатый причал, скрипящий чуть громче его собственных костей. Взял трубку в губы. Принялся развязывать тесёмки на мешочке с табаком. Крючковатые пальцы, пусть и проигрывающие сражение со старостью, всегда играючи справлялись с этим движением. Всегда. Но не сегодня. Отчего-то сейчас они никак не могли совладать с простым узлом.

– Давай же, ну! – не выдержал Томас.

Вместе со словами изо рта, словно узник из приоткрытой камеры, вырвалась и трубка. Еле слышно всплеснула вода. Трубка не тонула, покачивалась на слабых волнах. Совсем рядом. Присядь, протяни руку и достань.

Но Томас лишь вздохнул и, на всякий случай, отступил на шаг от края причала.

– И ладно, забирай... Ты ведь хотела, чтобы я бросил.

Томас оглянулся. На берегу озера стояла его скромная хибара. Там, внутри, сейчас лежала и ждала девушка. Молодая, как и все до неё. Красивая, как его Лиза. Почти… Ничего, подождёт ещё чуть-чуть. До заката есть ещё время.

Солнце не торопилось. Как и каждый вечер, сейчас оно замерло, обуреваемое противоречиями. Ему хотелось спрятаться поскорее, не видеть того, что случится, того, что не должно происходить днём. Но и допускать такое оно страшилось. И задерживалось на небосклоне, лишь бы дать Мёртвому озеру ещё минутку своего света, задержать кошмарные похороны.

Томас плюнул – на причал, не в воду – и пошёл к дому.

У самой двери, услышав изнутри тихое пение, остановился.

Мы б жить могли,

Но нас хоронят.

Нас били, жгли,

Теперь утопят.

– Любовью и смертью восстанем, – одновременно с девушкой прошептал Томас последнюю строчку.

Странные то были слова. Не вписывались ни в рифму, ни в ритм. Как сами ведьмы выбирались из могилы в земле, так и эта строчка, отверженная, выбивалась из стиха. Извозчики, доставлявшие девушек к Мёртвому озеру, тоже иногда слышали жуткую песнь от своего груза. Но – говорили они, суеверно оглядываясь – после слов “теперь утопят” пение обрывалось.

Выждав несколько секунд, Томас толкнул дверь и вошёл в дом. Здесь была лишь одна комната, кое-как освещаемая масляной лампой. Рабочее помещение и спальня сразу. В центре стоял деревянный стол-тележка с колёсами, сейчас застопорёнными, и ручкой, за которую его удобно было тащить по причалу.

На столе лежала девушка, уставившаяся в потолок глазами, лишёнными зрачков и радужки. Кожа её и волосы цветом напоминали снег, начавший таять. Будто кто-то выпил из тела все краски и, когда осталась лишь белая, принялся даже за неё.

Судьба любой девушки, у которой проявились колдовские способности, была предрешена. За ведьмой быстро приходили люди короля и увозили её в Тюрьму, где забирали силы для каких-то своих целей. Доподлинно неизвестно, как именно это происходило, но через год – максимум, полтора – невесомое белёсое тело попадало на стол смотрителю одного из Мёртвых озёр.

Хотя… кое-что о процессе опустошения Томас узнал. По проявлениям.

Томас подхватил ведро с водой, в которой плескалась ветошь, и подошёл к мёртвой ведьме.

– Прости, хорошая моя. Не их, конечно. Хотя бы меня прости. Уж как смогу, постараюсь облегчить… это.

Тело каждой ведьмы под конец теряло неестественную способность залечивать раны и являло собой наглядную картину последних дней её жизни. У этой, например, обожжены пятки – беднягу держали на углях. Ногтей нет ни на руках, ни на ногах, но это у всех так, лёгкая мишень. Кожа на коленях и локтях стёсана. Это дубинкой охаживали, целясь по суставам. Созвездия малых ранок на бёдрах – нож и различного размера иглы. Ожоги от металлического прута, вместо задорных поцелуев любовника усыпавшие всё тело, вовсе не сосчитать.

Конец ознакомительного фрагмента.