Я с нетерпением ждал момента, когда корабль окажется над комплексом и шаттлы покинут планету. Нет, мне-то нравился Плутон, не говоря уж о проделанной нами здесь работе. Но мой организм был решительно не согласен.

Чем дальше от Солнца я оказывался, тем сильнее испытывал на себе “синдром открытой спины”. Странно такое ощущать в герметичном комплексе, где двери готовы заблокировать любое помещение при намёке на сквозняк. Ещё более странно признаваться, что на Земле я, учёный человек, испытываю иррациональное чувство защищённости просто потому, что между мной и Великим Ничем курсирует несколько планет. А здесь, на краю Солнечной системы, вся учёность спадает и остаётся дрожащая обезьяна. Даже у первобытных людей было больше возможностей против Тьмы – костры, пещеры, дубины последней надежды. А я могу только убежать.

Или ждать, пока ребята из психиатрического соберут достаточно сведений, почешут лысины лет этак -дцать и разработают какое-нибудь точечное успокоительное. Если не решат, что дело это невыгодное, и не посоветуют работникам космоса терпеть посильнее.

Я заранее решил терпеть, чем и занимался, сидя в кресле шаттла и радуясь, что в транспортнике нет иллюминаторов. Ничто не мешало пытаться увести мысли куда-нибудь подальше от штуковин, которые точно живут во мраке дальнего космоса и смотрят на такого вкусного меня. Да и на Плутон я успел насмотреться. Ночью – темно и ничего не видно, днём – темно и немного видно, вот и весь пейзаж.

Компьютер на запястье издал призывную вибрацию. Судя по шороху в салоне шаттла, сообщение пришло не мне одному. Я включил экран.

– Коллеги, оставившие меня в столь ужасной компании, хочу обратиться к вам с напутственной речью, – зазвучал знакомый голос в наушнике. С экрана укоризненно смотрел глава научного отдела, профессор Эрлих, несколько лет приходящийся мне начальником, и гораздо дольше – отцом. Что-то полюбил он видеосвязь в последнее время.

Со всех сторон посыпались смешки. Нам и правда силой пришлось выталкивать его из нашего транспорта и под руки вести к шаттлу повышенной комфортности для руководства. Негоже старому лететь со всякими младшими научными сотрудниками, пусть отдыхает со взрослыми людьми из администрации. Прекрасно выспится под их увлекательные рассказы: “Ах, какой я отчёт нынче составил, загляденье, как ровны в нём цифр столбцы!”

Короче, насчёт ужасов отец не лукавил.

– Глубину вашего греха тяжело измерить, – продолжал он. – Причём виновны вы не передо мной. В первую очередь, вы нанесли удар самой науке! Если, долетев до корабля, я смогу выговорить лишь слово “деньги”, кто возглавит наш проект?

Отец дёрнул себя за неряшливую бороду, выдержал паузу и продолжил уже мягко:

– К слову, о проекте. У нас не было времени на торжественные церемонии. И подозреваю, чёртово человечество как всегда не соблаговолит воздать благодарности тем, кто их заслужил. Поэтому я выскажусь. Спасибо, друзья, за ваше рвение. За то, что без раздумий рванули со мной на край Солнечной системы. За то, что терпели низкую гравитацию, дерьмовый паёк и психологические прелести, которые ты, сын, наверняка придумал, чтобы разжалобить меня, старого тирана. Я уверен, скоро наши собратья-психиатры изобретут для тебя какую-нибудь максимально горькую таблетку с кучей неприятных побочных эффектов. Ты станешь настоящим гражданином космоса, в который мы неизбежно двинем человечество.

Пассажиры шаттла опять захихикали, а у меня слегка защипало в уголках глаз. Ох уж эта аллергия на… например, на вакуум за бортом!

Отец снова сделал паузу и резким, щедрым движением протёр глаза. Кажется, аллергия была наследственной.

– Не буду мешать вам отдыхать. Через два года мы вернёмся на Плутон, но не для того, чтобы завершить проект. Нет, он лишь начнётся по-настоящему. И нам не помешают ни расстояния, ни технические проблемы, ни даже та вонючая ересь, что на Земле зовётся политикой. Это я вам гарантирую! Конец связи.

Монитор выключился. Папа сильно устал, раз под конец речи выдал то, что действительно его беспокоило. Ничего удивительного – в его возрасте мотаться туда-сюда по всей системе, работать над беспрецедентным проектом, жить в условиях пониженной гравитации и при перегрузках ускорения… Но это отец мог хотя бы принять лицом к лицу.

А вот происходящее на Земле регулярно замешивало в нашу колоду всё новые карты проблем. Засекречивались научные работы, затруднялась закупка материалов, некоторых учёных депортировали, и так до бесконечности…

Система оповещений шаттла наконец разошлась предполётной тирадой во имя пристёгнутых ремней. Я облегчённо вздохнул – уже скоро воображаемые твари из темноты не будут пялиться мне в спину.

***

Отца не стало вскоре после начала войны. В ночь второй годовщины отлёта с Плутона он вышел из дома и пропал. Утром я обнаружил короткое видеосообщение, записанное в нашей лаборатории, которую ранее пришлось оставить из-за обстрелов.

“Справочник, глава 42, параграф 21”, – пробормотал папа в этой пародии на прощание. И всё. А мне оставалось лишь надеяться, что перед смертью он напился до потери разума. Не должны были глаза трезвого человека, глаза учёного, выражать животную боль, вытеснившую и малейшую искру сознания.

Впоследствии я сотни раз пересматривал это сообщение, перерыл Справочник, подверг всем возможным способам дешифрования всю чёртову книгу – и не нашёл ничего.

“И снова ничего”, – я вздохнул и перелистнул страницу истрёпанного томика. Не смог за шестьдесят лет избавиться от привычки таскать его повсюду. Хотя толку было мало, особенно сейчас – не получалось вдумчиво читать под взглядами воображаемых космических тварей. Мой организм был уверен, что твари ненавидят стариков. Я не мог спорить с ним в молодости, а теперь и подавно.

И здесь отец ошибся. Человечество предпочло полвека перекидываться ракетами, а не лечить психические расстройства. Поэтому сейчас начал накатывать очередной приступ – я затрясся, как лист металла под ветерком Сатурна, и не смог даже закрыть книгу. Что же будет, когда мы наконец долетим до Плутона…