-–

Чистый

Часть первая: Пыль

Глава 1. Город-призрак

Когда ржавая арматура входит в чью-то грудную клетку, звук получается совершенно особенный. Не хруст, нет. Скорее влажный чавкающий шлепок – как если бы вы бросили сырой бифштекс на асфальт. Только громче. И с костным треском на фоне.

Я уже научился различать эти звуки. Можно сказать, профессиональный навык. В этом мире это полезнее, чем уметь читать.

– Бьорн! Слева! – крикнул я, уворачиваясь от лома, которым размахивал здоровенный мужик в кожаном фартуке.

Уходя от удара, я почувствовал, как воздух от лома свистнул у самого уха – ветерок обжёг щёку. Металл просвистел в сантиметре от виска.

– Вижу! – рявкнул гном так, что у меня в ушах зазвенело.

Бьорн развернулся всем корпусом. В руках у него было нечто, напоминающее гибрид охотничьего ружья и корабельной пушки. Он называл эту хреновину «Клык». Патроны к ней Бьорн снаряжал сам – в латунные гильзы толщиной с палец он запихивал всё, что плохо лежало: гвозди, болты, битое стекло. Саму дробь он тоже творчески модифицировал, делая из каждой дробинки молотком маленький кубик. На мой вопрос зачем, он важно отвечал, что я ничего не понимаю в качественном боеприпасе, а с кубиками убойная мощь больше.

– Эй, чучело! – ласково крикнул Бьорн, прицеливаясь. – Лови!

Он нажал на спуск.

Звук выстрела «Клыка» нельзя было назвать просто громким. Это был удар. Физический, ощутимый. Воздух вздрогнул, из-под колёс стоящего рядом ржавого фургона брызнула пыль, и меня на секунду оглушило так, что мир превратился в вату. Я даже не слышал собственного дыхания – только гул в ушах, похожий на шум моря, которого я не слышал много лет.

Мужика в кожаном фартуке разорвало.

Буквально. Торс просто исчез в облаке красных ошмётков. Ноги ещё секунду стояли, дёргаясь в агонии, а потом рухнули в лужу того, что минуту назад было внутренностями. Кровь хлестала так, будто кто-то перевернул ведро с краской. Только краска была тёплая, и пар от неё поднимался в холодном воздухе. Я почувствовал его запах – железный, сладковатый, тошнотворный – даже сквозь вонь разрушенного города.

– Ах ты ж… – выдохнул Бьорн, потирая ушибленное отдачей плечо и кривясь от боли. – Опять ключицу чуть не сломал. Надо уменьшать заряд.

Он опустил ружьё, и я увидел, как на его лице отразилась гримаса – не только от боли, но и от досады. Он провёл ладонью по плечу, массируя, и я заметил, что пальцы у него дрожат. Мелкая, едва заметная дрожь. Отдача у «Клыка» была зверская, даже для гнома.

– Уменьшать? – Я добил второго нападавшего ударом приклада в висок. Хруст черепа был таким сочным, что я почувствовал его вибрацию через автомат. Приклад дрогнул в руках, передавая энергию удара в запястья. Мужик рухнул как подкошенный, из разбитой головы потекла тёмная жижа, смешиваясь с пылью на земле. – Ты его на молекулы разобрал!

– Ну, – Бьорн подошёл к тому, что осталось от противника. Он носком тяжёлого ботинка потрогал кровавое месиво. Что-то хлюпнуло, брызнуло на голенище. Гном брезгливо стряхнул капли о торчащую арматуру. – Да, ты прав, немного перестарался.

Он наклонился, разглядывая останки с профессиональным интересом мясника. Я видел, как его глаза скользят по кускам плоти, что-то оценивая, прикидывая.

– Слушай, Макс, а у людей точно только по одному сердцу? А то тут на два тянет… Или это печень так разлетелась?

– Заткнись и пошли. – Я подхватил трофейный рюкзак, валявшийся рядом с трупом. Тяжёлый. Лямки врезались в пальцы, когда я поднимал. Может, жратва. – Тут могут быть ещё.

– А обыскать? – Бьорн уже шарил по карманам убитого. Точнее, по тому, что от него осталось. Пояс с карманами валялся отдельно, рядом с куском позвоночника. Гном вытащил из кармана блестящую вещицу и довольно хмыкнул. – О, смотри! Зажигалка. И почти целая пачка сигарет. Люди – удивительные существа. Даже мёртвые приносят пользу.

– Только ты их только что убил.

– Ну да. – Бьорн спрятал трофеи в нагрудный карман своей потрёпанной куртки. Карман был уже полон – я слышал звон металла, когда он заталкивал зажигалку внутрь. – А теперь они делятся куревом. Экологичный обмен. Он мне – сигареты, я ему – быструю смерть. Честно?

Я покачал головой и двинулся в сторону пролома в стене, через который мы сюда влезли. Под ногами хрустело битое стекло – звук, от которого до сих пор сводит зубы, сколько ни привыкай. За мной, ворча и матерясь на чём свет стоит, поплёлся Бьорн, на ходу перезаряжая «Клык». Металлический лязг затвора эхом разнёсся по пустому зданию, заметался между голых стен.

– Между прочим, – бубнил он, сплёвывая на пол густую слюну, – если бы ты не решил, что нам позарез нужны патроны у этих уродов, мы бы сейчас пили пиво и ели тушёнку. А вместо этого мы рискуем жизнями ради горстки металлолома.

– Это не металлолом. Это боеприпасы. И твоя зажигалка.

– Моя зажигалка – это культурная ценность. – Гном любовно похлопал себя по карману, и я снова услышал звон металла. – Будешь плохо себя вести – подожгу твою бороду.

– У меня нет бороды.

– Сейчас нет, завтра будет. – Он хрипло усмехнулся. Усмешка перешла в кашель – прокуренные лёгкие давали о себе знать. – Я подожду. Мне не привыкать.

-–

Мы выбрались из пролома на свет божий, щурясь от серого, пасмурного неба. Окраина мегаполиса встретила нас привычным пейзажем. Ржавые остовы машин, застывшие в вечной пробке, словно скелеты доисторических чудовищ. Я провёл рукой по капоту ближайшего – пальцы оставили полосы в толстом слое пыли и ржавчины. Металл крошился под нажатием.

Трамвайные пути, заросшие бурьяном. Обрушенные фасады хрущёвок – бетонные скелеты с чёрными провалами окон, из которых, казалось, сама смерть смотрела на мир. Кое-где на балконах ещё висело бельё, превратившееся в лохмотья, – чья-то прошлая жизнь, застывшая во времени и истлевшая вместе с ним.

Воздух здесь пах гарью, ржавчиной и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. То ли химия, то ли гниль. Я уже привык. Даже нос не зажимаю. Но сегодня запах был сильнее обычного – ветер дул с востока, оттуда, где центр.

Здесь, на окраине, ещё теплилась жизнь. Люди, которым некуда было идти, сбивались в общины. Селились в подвалах и первых этажах, забаррикадировав окна мешками с песком и ржавыми листами жести. Топили сломанной мебелью, собирали дождевую воду в ржавые бочки и боялись выходить наружу после заката.

Потому что ночью город принадлежал другим. Не нам.

Мы шли по разбитой улице, держась ближе к стенам. Бьорн нёс «Клык» на плече, а револьвер «Гром» висел у него на поясе в самодельной кобуре из толстой кожи. Кобура была прикручена к ремню медной проволокой – Бьорн говорил, что так надёжнее. Я пару раз видел, как он перематывал её, когда проволока перетиралась.

Пять патронов, оставшихся к револьверу, были для него бесценным запасом. Я знал, что Бьорн скорее даст отрезать себе руку, чем расстреляет их впустую.

– Сколько у нас сегодня? – спросил Бьорн, кивая на мой рюкзак. Голос у него был хриплый, как с похмелья – хотя пива он не пил уже месяц.

Я мысленно перебрал содержимое, как чётки. Каждый грамм, каждый патрон, каждая спичка.

– Две банки тушёнки, сухари, три патрона для автомата. – Я перечислил, не глядя. – И зажигалка, которую ты спёр у трупа.

– Не спёр, а реквизировал. – Гном обиженно насупился, борода встопорщилась. В бороде запутались мелкие щепки и куски какой-то дряни – видимо, ещё с той свалки, где мы вчера ночевали. – Он ей всё равно пользоваться не планировал. У него планы изменились кардинально.

– Кардинально – это мягко сказано. От него вообще ничего не осталось.

– Ну почему ничего? – Бьорн задумчиво почесал бороду. Из неё посыпался мелкий мусор. – Ноги остались. И, кажется, кусок печени. Если собаки найдут, будет им праздник. А у них, знаешь, тоже жизнь не сахар.

Я только вздохнул. Спорить с гномом – всё равно что объяснять эльфу, почему люди не вирусы. Бесполезно и утомительно.

Мы свернули во двор, где стояло несколько относительно целых пятиэтажек. Между домами были натянуты верёвки с тряпками, в тени сидели женщины, чистившие какую-то зелень. Я заметил, как одна из них – бабка лет семидесяти, сморщенная, как печёное яблоко – ловко орудует ножом, срезая кожуру с каких-то корнеплодов тонкой, почти невидимой стружкой. Навык, отточенный годами выживания.

Мужики чинили забор из обломков дверей, перебрасываясь редкими фразами. Один прибивал доску, и каждый удар молотка отдавался глухим стуком, разносясь по двору. Пахло дымом, помоями и ещё чем-то кислым – то ли квашеная капуста, то ли просто гниль, въевшаяся в эти стены навсегда.

Нас заметили сразу. Ещё бы, такие колоритные.

– Макс вернулся! – крикнул пацан на вышке из арматуры. Голос у него был звонкий, мальчишеский, и от этого контраста с окружающим адом становилось не по себе. – С добычей!

Из подъезда ближайшего дома вышел Дед Матвей. Ватник, ушанка, седая щетина и глаза, которые видели столько дерьма, что им давно пора было на покой. Но покоя не было. Был только этот мир. Он шёл не спеша, опираясь на палку, но всё равно в его походке чувствовалась сила – при случае Матвей мог своей палкой и череп проломить. Я видел однажды, как он это сделал. Быстро, без замаха, просто ткнул остриём в глаз нападавшему. Тот даже пикнуть не успел.

– Живые, – констатировал он, подходя и окидывая нас цепким взглядом из-под кустистых бровей. Он остановился в метре, и я почувствовал запах махорки, въевшийся в его одежду. – А я уж думал, вас там того… замочили.

– Почти, – я скинул рюкзак ему под ноги. Рюкзак глухо стукнулся о землю, подняв облачко пыли. – Трофеи. Две банки, сухари. И патроны.

Матвей кивнул, но смотрел не на рюкзак, а на Бьорна. Вернее, на его руки, перепачканные кровью до самых локтей. Кровь уже подсохла, потрескалась, и когда Бьорн пошевелил пальцами, с них посыпались тёмные чешуйки.

– Кровь? – коротко спросил Матвей, прищурившись.

– Не моя, – отмахнулся гном. – Ну, не вся моя. – Он пошевелил плечом и поморщился. – Плечо ушиб, но это ерунда. До свадьбы заживёт. Если она у меня будет.

– Чья?

– Да были там трое, – я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Решили, что мы лёгкая добыча.

– И как?

– Один теперь удобрение, – Бьорн довольно оскалился, сверкнув прокуренными зубами. – Двое – корм для ворон. Хороший обмен, по-моему. Мы им – смерть, они нам – патроны и зажигалку.

Матвей посмотрел на меня долгим взглядом. Я знал этот взгляд. Он видел во мне не просто охотника, а что-то другое. То, чем я стал за эти годы. То, во что превратился. Он видел убийцу.

– Аня ждёт, – сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталость. – Вас обоих.

При упоминании дочери внутри что-то сжалось. Всегда сжималось. Как будто сердце на минуту переставало биться, а потом догоняло в ускоренном режиме, разгоняя кровь по жилам. Я почувствовал, как пульс застучал в висках – глухо, тяжело.

– Идём, – сказал я и, не дожидаясь ответа, направился к нашей времянке.

-–

Наша времянка – бывшая трёшка на первом этаже. Окна заложены кирпичом, дверь обита листом железа, на котором всё ещё угадывались буквы старой рекламы: «…ОЛОС …ЯСО …КУС». Внутри темно, сыро и пахнет деревом – мы топили обломками мебели, другой вариант только замёрзнуть насмерть. Я толкнул дверь, и она противно заскрипела, как живая. Петли давно не смазаны – нечем.

Аня сидела на продавленном диване, укрытая старым одеялом. Ей уже почти семь, но выглядела она на все десять – глаза не по годам взрослые, зелёные, с таким странным светящимся оттенком, от которого у меня каждый раз сердце заходилось. В руках у неё была статуэтка оленя. Та самая, из-за которой мы с Бьорном чуть не сложили головы в лесу. Сейчас она светилась слабо, едва заметно – значит, опасности рядом нет. Пока нет.

Аня водила пальцем по фигурке, и я видел, как её губы беззвучно шевелятся – разговаривает с ним, как с живым.

– Папа! – Она вскочила и бросилась ко мне, путаясь в длинном одеяле. Я подхватил её на руки. Лёгкая, как пушинка. Слишком лёгкая. Руки чувствовали ее торчащие ребра. Кормить надо лучше, но где ж взять?

Я прижал её к себе и зарылся лицом в макушку. Волосы пахли пылью и дымом, но сквозь этот запах пробивался яблочный шампунь. Тот самый, с единорогом. Я помню до того, как все это началось, еще в той жизни как я покупал его. Искал по всему огромному гипермаркету. А теперь последняя банка кончилась месяц назад, но запах почему-то остался. Или мне только казалось. Я замер на секунду, чувствуя, как уходит напряжение, как мышцы плеч расслабляются, будто кто-то снял тяжёлый груз.

– Дядя Бьорн! – Аня переключилась на гнома, высвобождаясь из моих объятий. – А ты мне что принёс?

Бьорн сделал вид, что ужасно удивился. Он театрально округлил глаза, прижал руку к груди. Потом полез в карман, долго шарил там, и я слышал, как звякают его сокровища – зажигалки, гайки, какие-то железки.

– Я? Принёс? Ах да, точно! – Он достал ржавую гайку размером с кулак. Покрутил её перед глазами, полюбовался. – Вот! Смотри, какая красивая! Если долго тереть, она становится блестящей. Будет тебе игрушка.

Аня серьёзно приняла гайку, разглядела со всех сторон. Провела пальцем по ржавчине, и на коже остался рыжий след. Она потёрла пальцы, размазывая.

– А как с ней играть?

– Замечательно можно с ней играть, – Бьорн ничуть не смутился. – Только к ней ещё болтик нужен. Я тебе в следующий раз принесу.

– Глупый, – фыркнула Аня, но гайку не выбросила, спрятала в карман своего старого сарафана. Потом подняла на меня свои зелёные глазищи. – Папа, вы кого-то убили сегодня?

Я замер. Вопрос, к которому невозможно привыкнуть. Она спрашивала об этом так же просто, как другие дети спрашивают «а что на обед?».

Я присел перед ней на корточки, заглянул в глаза. Мои колени хрустнули – сказывается вечное сидение на холодном полу.

– Пришлось, дочка. Они напали первыми.

– А-а, – она кивнула, принимая информацию к сведению. – А дядя Бьорн опять из своей большой пушки стрелял?

– Стрелял, – подтвердил гном, проходя в комнату и грузно опускаясь на табурет. Табурет жалобно скрипнул, ножки дрогнули. – И знаешь, что? Один дядька после этого стал совсем некрасивый. Зато очень лёгкий. Его даже ветром сдуть могло.

Аня хихикнула. У неё было странное чувство юмора – наверное, от Бьорна нахваталась.

– А ты покажешь? Ну, как он стал некрасивый?

– Аня, – я строго посмотрел на дочь. – Не надо.

– Почему? – Она посмотрела на меня своими зелёными глазищами, и в них мелькнуло что-то такое, отчего мне стало не по себе. – Я же всё равно вижу. Когда вы дерётесь, я чувствую. Олень показывает.

Я сглотнул. Вот об этом мы старались не говорить. Её связь со статуэткой, её способность чувствовать магию и смерть… Это то, что пугало меня больше, чем все эльфы и маги вместе взятые. Потому что это делало её мишенью.

– Потому что это некрасиво, – сказал я наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – То, что мы делаем, – это не для развлечения. Это чтобы выжить.

– Я знаю, пап. – Она вдруг стала серьёзной, и в этом лице семилетней девочки промелькнула такая взрослая мудрость, что у меня сердце сжалось. – Я просто хочу понимать. Чтобы, если с тобой что-то случится, я знала, как… ну…

Она не договорила. И не надо было.

– Со мной ничего не случится, – я прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко под рёбрами – часто-часто, как у птенца. – Я обещал.

– Обещалки не работают, – вздохнула она совсем по-взрослому, и в голосе её слышалась такая тоска, что мне захотелось завыть. – Вот у Тохи из пятого подъезда папа тоже обещал, а его маги забрали. И он не вернулся.

Тоха. Алкоголик и неудачник, вечно недовольный жизнью, вечно трущийся около тех, кто посильнее. Его папаша действительно пропал месяца два назад – ушёл искать еду и не вернулся. Тоха тогда неделю бухал, а потом как-то успокоился. Даже слишком.

Я переглянулся с Бьорном. Он чуть заметно качнул головой – мол, потом. Не при Ане.

– Ладно, – я поставил Аню на пол и поднялся. Колени снова хрустнули. – Мы с дядей Бьорном пойдём к деду Матвею, дела обсудим. А ты сиди тут. Никому не открывай.

– Знаю, пап. – Она кивнула, как маленький солдатик. – Если кто чужой – я крикну, а ты прибежишь.

– Умница.

Я поцеловал её в макушку. Яблочный запах. Всегда. Даже когда не было шампуня.

-–

Дед Матвей квартировал в подвале соседнего дома. Там у него было что-то вроде штаба – стол, карты, старая рация, которая уже полгода не работала, но он всё равно её берёг, протирал тряпочкой и разговаривал с ней по вечерам. На стенах висели схемы окрестностей, помеченные крестиками и кружочками. Крестики – опасные места. Кружочки – потенциально опасные. Пустых мест на карте почти не было.

Матвей сидел за столом, крутил в пальцах папиросу. Перед ним стояла кружка с мутной жидкостью – то ли чай, то ли просто горячая вода. Пар поднимался и таял в холодном воздухе подвала.

– Садитесь, – Матвей кивнул на ящики из-под снарядов, заменявшие стулья. Сам уселся на перевёрнутое ведро, достал папиросу, прикурил от моей зажигалки. Глубоко затянулся, выпустил дым к потолку, где он смешался с паром.

Я рассказал. Коротко, по делу, без эмоций. Трое нападавших, не маги, просто бандиты. Откуда взялись – хрен знает. Может, с той стороны кольца пришли, может, местные отморозки. Бой, трофеи, потери. Пока говорил, машинально ощупывал пальцем заусенец на пальце – маленький, но раздражающий. Дёрнул, оторвал кусочек кожи. Выступила капля крови, я слизнул её – солёная, металлическая.

Всё как обычно, как будто мы говорим о погоде.

Матвей слушал, не перебивая, только дым пускал к потолку. Потом повернулся к Бьорну.

– А ты чего молчишь, рыжий?

– А чего говорить? – пожал плечами гном. Он сидел на ящике и ковырял в зубах щепкой – видимо, застряло мясо с обеда. – Макс всё сказал. Добавить могу только, что у одного из нападавших были патроны к «калашу». Три штуки. Мы их забрали. И зажигалку. Очень хорошая зажигалка, между прочим. «Зиппо». – Он похлопал себя по карману, и металл звякнул. – Коллекция пополняется.

– Коллекция, – фыркнул я. – У тебя их всего пять, – напомнил я.

– Пять хороших зажигалок – это не всего, это уже коллекция. – Бьорн наставительно поднял палец. Щепка выпала изо рта, он поймал её на лету, выбросил. – Вот когда у меня будет десять, я открою музей. И буду пускать посетителей за банку тушёнки.

Матвей усмехнулся в усы, но усмешка вышла невесёлой.

– Ладно, с зажигалками понятно. – Он развернул карту, которую я принёс с собой – нашу, самодельную, с отметками. Бумага была засаленной, углы потрёпаны. – Теперь к делу. Вчера наши видели чужих.

– Каких чужих? – Я насторожился. Тело само подобралось, мышцы напряглись.

– Хорошо одетых. – Матвей выпустил дым колечком. Оно повисело в воздухе и распалось. – При оружии, но не стреляли. Ходили по домам, смотрели, выспрашивали. Про детей спрашивали. Особенно про тех, кто «не такой».

У меня внутри похолодело. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я заставил себя разжать пальцы – медленно, с усилием.