Пролог

Три года назад мир переобновился.

Я запомнил этот день не как катастрофу — как момент, когда всё вдруг стало неправильным. Утром пахло летом и выхлопом, по двору гоняли мяч, и никто не смотрел в небо. А к вечеру небо было не на месте. Оно висело низко, как полинявший экран монитора с выключенной яркостью, и по нему, будто по ошибке, проскочила бегущая строка: патч 4.7.0 установлен, реальность перезапущена в совместимом режиме.

Да. Именно так. Словно кто-то нажал обновить на Земле и не извинился.

В четырнадцать мне полагалось думать о контрольной по алгебре, а не о том, что переулок за школой превратился в коридор постапокалипсис-шутера. Из подвала дома вылезли твари. Настоящие, не из картонной коробки: серые, тонкие, с светящимися швами на суставах. Они шли нестройной стаей, и у каждой над головой дрожало полупрозрачное окошко с цифрами: Рваный, второй уровень, сто двадцать здоровья из ста двадцати.

Помню, как хотел засмеяться — потому что смеяться было страшнее всего остального. Потому что это был не бред. Это было отчётливо, до тошноты, до звона в ушах реально. Интерфейс мира проступал сам собой, как грязь через трещину в асфальте.

Люди кричали. Кто-то побежал к тварям с лопатой — и в первый раз эта мысль прозвучала в моей голове обрывком компьютерного кода: умение — удар — доступно.

У мужика с лопатой на груди засветилось: класс — Разрушитель, первый уровень.

А потом всё понеслось. Я видел, как вздрогнул двор детсада за забором и как кто-то судорожно выцарапывал в интерфейсе класс, будто от этого зависела жизнь. Так оно и было.

И тогда я увидел Лену.

Сестре было одиннадцать. Она стояла посреди двора, в своей синей куртке, которую я потом не смог бы забыть ни за что, и смотрела наверх — не на тварей, не на людей. На небо. И от неё шёл свет.

Я не придумываю. Это не метафора. Просто тонкая, почти невидимая в сумерках нить, тянувшаяся от её плеч вверх, в ту низкую запутавшуюся высь. Лена всегда была странной. Она чувствовала вещи, которых не могла объяснить, и говорила: я просто знаю. Но это было другое. Это было как будто она стояла не в нашем мире, а где-то между ним и тем, кто всё это теперь перезапустил.

— Лена! — заорал я. — Ко мне!

Она повернулась. И в этот миг из толпы, из самого её водоворота, к ней протянулись руки. Не твари. Люди — только глаза у них были пустые, а на груди не светился ни один класс. Им не нужен был класс. Они шли за ней.

Я рванул через двор. У меня в ушах гудело, в глазах плыло, и именно тогда, на бегу, меня накрыло оно. Окно статуса. Поднялось перед глазами, рваное, в обломках, как лопнувший экран: Артём Маркевич; класс — данные повреждены; уровень — ноль; опыт и здоровье — прочерки, даже не нули.

Я не мог читать чужие классы. В четырнадцать это казалось мне оскорблением целого мира: все получают что-то вроде Разрушителя или Лекаря, а у меня вместо этого — квадратные скобки и надпись о повреждённых данных. Мама потом, уже в разгар хаоса, кричала мне, что это ты, сынок, у тебя талантишка маленький, зато в технике… Я не успел сказать ей, что дело не в таланте.

Дело было в том, что система не смогла меня записать.

Она ощупала меня, как кассир — подозрительную купюру, и выплюнула обратно. Уровень ноль. Ни опыта, ни здоровья, ни маны. Я был для неё не игроком, а файлом с повреждённой шапкой — которые система почему-то не удаляла и не чинила. Их оставляли. Как мусор в незакрытом каталоге.

До Лены я не добежал.

Пустоглазые схватили её раньше и утащили в высь подъезда, вниз — туда, куда люди не спускались никогда. Моя рука сомкнулась на краю её куртки — только схватила воздух и угол свесившейся тряпки.

— Артём! — успела крикнуть она. — Я знаю, что там написано! У тебя не ошибка!

Это были её последние слова, которые я расслышал. Потом на меня навалилось, из теней прыгнуло что-то серое, тяжёлое, и мир перевернулся, как сбитый монитор.

Я очнулся в руинах Периметра. Было тихо. Три года спустя.

Но я до сих пор помню её куртку и слова, которые тогда не понял.

У тебя не ошибка.

Теперь я знаю, что она была права. Только не так, как я думал.

Вота и всё. Меня зовут Артём. Мне семнадцать. У меня уровень ноль, класс данные повреждены и сестра — чтобы найти её, мне придётся вывернуть саму игру наизнанку.

А ещё меня только что объявили целью.

Часть первая. Нуль

Глава 1. Периметр

ПЕРИМЕТР пах так, как пахнет любое забытое место: пылью, ржавчиной и холодной золой. Три года назад тут была окраина города, где жили люди, у которых не было денег на правильные корпуса. Теперь это был район, куда стекались те, у кого не было денег на что-нибудь ещё.

Я сидел на горе из обломков у бывшего ларька и чинил рацию. Рация не работала. Она никогда не работала. Зато рядом с ней, на краю плиты, лежал мой настоящий документ — то, чем я жил: Артём Маркевич, класс данные повреждены, уровень ноль, опыт и здоровье — прочерк.

Я устал видеть эту надпись. Не потому что она меня злила — а потому что она давно перестала меня удивлять. Так бывает. Три года смотришь в одну и ту же дыру в реальности, и дыра становится частью пейзажа, а не трагедией.

Назовём это жизнью. Уровень ноль.

Вокруг потихоньку начинался день. Периметр просыпался так же, как засыпал: без спешки, без надежды, что кто-то придёт и всё изменит. Через площадь пробежал подросток с сумкой, над ним замигало: Витька, сборщик, третий уровень, сорок семь процентов до следующего.

Сборщик. Я поневоле улыбнулся. В этой игре тебе, конечно, обещали стать владыкой мира, но по факту выдавали сборщика, мыло и подносчика. Классы тут были как профессии в большом захолустье: кто-то — танк, кто-то — палач, а кто-то всю жизнь таскал чужие вещи и радовался семи процентам опыта.

Я радоваться не мог. У меня даже процентов не было.

— Нуль! — окликнули меня с другой стороны.

Я поднял голову. Ко мне шёл парень постарше, плотный, с короткой стрижкой и мясистыми руками — из тех, кто до Сбоя работал в охране склада, а после Сбоя искренне верил, что теперь его час настал. Над ним висела карточка — будто я и так её не знал: Гребень, даватель, седьмой уровень, шестьсот сорок здоровья.

Класс номер семь. Для Периметра — почти аристократ. Гребню это нравилось. Мне — ни насколько.

— Ты опять торчишь на моей территории, — сказал он, отбрасывая с дороги обломки носком ботинка. — Я тебе говорил, нуль? Плати за место, или проваливай искать себе другой закуток.

— Я тут живу, — ответил я спокойно. — Три года. Это моё место.

Он хмыкнул и присел на корточки напротив, рассматривая меня, как рассматривают дешёвый брак на распродаже.

— Три года. И всё это время — ноль. Ты знаешь, что это такое, а? У человека в четырнадцать лет не задался класс — это приговор. У тебя, как у того, кто родился без рук. А ты тут ещё и время моё тратишь.

Я закрутил гайку и сел ровнее. Я знал все его слова наизусть. Гребень приходил раз в две недели, и каждый раз ему нужно было одно и то же: показать, что он сильнее. Это было не вымогательство. Это было дыхание его мелкой жизни.

— Уйду, если дашь вещь, — сказал я.

Он скривился. Я был ему нужен не для выкупа — а чтобы кто-то смотрел на него, как на победителя. И это он тоже терпеть не мог.

— Ты меня не раздражаешь, — вдруг проговорил он, растягивая слова. — Ты меня пугаешь. Слышишь? Когда человек не качается три года и живёт в самом гнилом углу города — мне это не нравится. Это ненормально.

— Мне тоже, — честно сказал я.

Он засмеялся, но глаза у него остались невесёлыми, и он развернулся и пошёл прочь, махнув мне кулаком у самого лица. Я подождал, пока он скроется за углом, потом посмотрел на рацию. Та, разумеется, ничуть не ожила.

И тут я его увидел.

Над площадью, там, где заканчивались руины и начиналась граница Экрана, стояло оно. Массивное, серое, будто собранное из битых металлических плит. Восьмиметровая туша. Над ней, дрожа, горело окно: голем-мусорщик, конструкт, двенадцатый уровень, полторы тысячи здоровья — и строчка: неуязвим к физическим атакам, пока не устранён источник.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, почти болезненная уверенность. Не страх. Чувство, которое я научился узнавать за эти три года: там есть дыра.

Все видели то же, что и я, — только другими глазами. Наемники на краю площади целились в голема, палили, и полоска его здоровья дрожала, но не опускалась. Танк кричал, целительница сыпала куда-то в его плиты искры. Бесполезно.

А я видел другое.

Я видел, как под меткой ОСОБОЕ у него на самом деле не было защиты. Я видел пустую строку. Словно над боссом, в незанятом поле, висело одно слово: источник — не заполнено, аннулировано, недоступно.

И рядом, в самом низу окна, тускло горел тот самый серый текст, который я читал у всей остальной рухляди этого мира: флаг отключить защиту — пусто.

Я пока не умел его переопределять. Я даже не понимал до конца, что это. Но я смотрел на голема-мусорщика, на этот восьмиметровый шкаф, на всех этих людей, которые пытались его сломать и не могли, — и впервые за долгое время почувствовал, как во мне что-то шевельнулось.

А если я?

Я поднялся с обломков, сунул рацию в рюкзак и двинулся к краю площади — туда, где высокий парень из толпы с мечом на поясе и карточкой Режущий шестого уровня командовал группой. У него на груди, точно таким же шрифтом, каким у меня было данные повреждены, штамповалось что-то ещё.

Это был не класс. Это была метка — и я уже видел такие метки на тех, кто был не просто игроками.

Я подошёл к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, сказал:

— Ты зря целишься в корпус. Беги туда, где плиты расходятся, в третьем шве сверху. Там его источник. И если там найдёшь крюк — дёрни.

Он обернулся. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Класс? — спросил он всё же, и в голосе проскочило что-то, похожее на профессиональный интерес.

— Чтец, — сказал я не подумав. Потом помолчал и добавил: — То есть… нет. Никто.

И отступил на шаг, чувствуя, как в груди снова сжалось то самое чувство — когда ты уже понял, что влез туда, куда не надо.