© Гаврилов М. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Пролог

После вечерней грозы, накрывшей накануне город, воздух был свеж и дышалось великолепно. Дени Паскье, префект столичной полиции, сидел, откинувшись в мягком сиденье кареты. Стояла ясная лунная ночь, и на равнине Монруж приветливо гулял теплый ночной ветерок. Барон прикрыл глаза, силясь прогнать раздражение, и крепче сжал рукоятку трости с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. Тишину ночи нарушал лишь мерный грохот прикладов, которыми полицейские префектуры пытались выломать дверь дома, стоящего через улицу. Кто бы мог подумать, что все закончится вот так? Ведь поначалу казалось, что арест пройдет гладко и не потребует его присутствия.

Неделю назад префектура получила информацию, что в одиноком особнячке здесь, на окраине Парижа, работает подозрительная мастерская. Мало того что рабочие почти не выходят на улицу, так еще и работают исключительно ночью. Это могли быть роялисты, заговорщики или, того хуже, английские агенты. Паскье решил, что докладывать министру рано, нужно все как можно быстрее выяснить и накрыть этот подозрительный вертеп. Несколько дней ушло на наблюдение, но узнать о тайных делах особнячка не удалось. Под покровом темноты сюда что-то привозили, рабочие бодро разгружали повозку, загруженную деревянными ящиками, и тут же запирались изнутри. Префект нутром чуял, что в доме происходит что-то неладное, агенты докладывали о приглушенном шуме в подвале, резких запахах, появляющихся в воздухе вместе с дымом из печной трубы, и полном отсутствии какого-либо движения в дневное время. Все это очень не нравилось барону. И все это обернулось кошмаром.

Четыре часа назад он приказал отделению жандармов арестовать всех, кого они обнаружат в особняке, и выяснить наконец, чем же они там занимаются. Оправдались его самые худшие опасения, эти канальи были начеку, и, как только жандармы появились на Монруже, вмиг с заднего двора выскочил всадник. Он пустил жеребца галопом, ловко перемахнул через кусты и умчался в сторону монастыря Святого Франциска. Военных, прибывших к дому, встретили мрачные каменные стены и запертые изнутри тяжелые двери. Около часа ушло на бесполезные требования и уговоры запертых внутри, а когда у жандармов лопнуло терпение и они дали ружейный залп по окнам, в ответ также прозвучали выстрелы. Вот тогда-то капитан Мерсен и вернулся в префектуру за подкреплением, и теперь уже сам префект нетерпеливо наблюдал из окна кареты за штурмом особняка.

– Господин префект!

Паскье открыл глаза. Мундир на капитане сидел как влитой, в глазах горели бешеные искры человека, занятого если уж не любимым, то по крайней мере приятным делом.

– Слушаю вас, капитан.

– Господин префект, прикладами мы тут ничего не решим.

– Что предлагаете?

– Я не понимаю, на что они рассчитывают. Дом окружен, уходить им некуда. Они ранили двух жандармов, мои люди нервничают…

– Что предлагаете, Мерсен? – повторил вопрос префект.

– Предлагаю притащить из арсенала пару орудий…

– Вы в своем уме?! – вспыхнул Паскье. – Здесь вам не Тулон и не Марсель!^[1] Это Париж! И на дворе не девяносто второй!

При мысли о пушечных залпах в столице и последующей реакции императора барон поежился. Вспомнился тот страшный день в Шенбрунне два года назад. Паскье тогда отвечал за порядок во время парада французских войск, и его людьми в толпе был схвачен молодой человек, совсем еще мальчишка, настойчиво пытавшийся пробиться поближе к императору. Фридрих Штапс. Префект и сейчас отчетливо помнил это имя. При обыске под платьем фанатика был обнаружен огромных размеров нож, завернутый в бумагу. Наполеон спросил, за что же юнец хотел его убить? Молокосос ответил, что, «пока император жив, ни его родина, ни весь мир не будут знать свободы». «Я вас помилую, если вы попросите прощения и обещаете впредь не пытаться совершить преступление», – предложил Наполеон. Штапс ответил: «Убить вас – не преступление, а долг». Лейб-медику тогда было приказано осмотреть юношу, но осмотр показал, что тот абсолютно здоров, тем не менее император приказал Паскье распространить слух, что Штапс – сумасшедший. Его расстреляли. А Наполеон в бешенстве кричал префекту: «Вы убили его! Ваша работа состоит в том, чтобы я не оглядывался на каждого прусского буржуа, которому вздумается ко мне приближаться! Исполняйте свой долг, Паскье!» Потом, чуть успокоившись, добавил: «Вот плоды этого иезуитства, которым заражена Пруссия. Но даже пушками секты не истребишь».

– Господин префект? – Капитан вывел Паскье из задумчивости.

– Сколько их там? – Барон потер переносицу и вышел из кареты. Ботинок в темноте со слякотным звуком погрузился в жижу. – Проклятье!

– Не менее семи человек. – Мерсен ухмыльнулся. И этот чистоплюй, привыкший таскать чужими руками из огня каштаны, наконец запачкал свои дорогие башмаки. – Двери крепкие, на окнах решетки. Если мы хотим их оттуда выковырять, нам понадобится либо залп из орудия, либо добрый заряд пороха. Я не желаю больше терять людей при таких глупых обстоятельствах.

– В конце концов, – задумчиво проговорил барон, – мы исчерпали разумные методы. Отдавайте необходимые распоряжения. Нужно заканчивать этот фарс.

Мерсен кивнул и растворился в темноте. Барон слышал, как он отдает короткие приказы. Бесполезный грохот прикладов тотчас замолк, и в наступившей тишине было слышно, как внутри особняка двигают тяжелую мебель. Чертовщина какая-то. Чего они ждут? На что рассчитывают? Может, уничтожают улики? Паскье поднял голову. При свете луны было отчетливо видно, что дым из трубы не идет. Нет, тут что-то другое…

Барон огляделся. Особняк стоял чуть поодаль, как бы отдельно от всей улицы. Сейчас во многих домах горел свет; конечно же, парижане, будучи по природе своей людьми любопытными, сейчас тайком наблюдали за происходящим. В огне факелов по улице бегали одетые в белые панталоны и синие мундиры люди. Мерсен собирал порох и с какой-то веселой удалью готовил заряд, способный разнести двери проклятого особняка в щепки. Вдруг в конце улицы показалась карета, ее очертания на фоне подсвеченного неба Паскье видел отчетливо. Кони не сбавляли хода, и префект удивился легкомысленности кучера.

– Эй! – окликнул он жандарма, перегородившего улицу и располагавшегося к карете спиной. – Останови этого идиота! Он сейчас все ноги лошадям переломает! Чертов кретин!

Жандарм шагнул к карете, но кучер уже с силой натянул поводья, и четверка великолепных белых лошадей остановилась как вкопанная. Паскье похолодел. В свете факела он с первого взгляда узнал на дверце герб Рене Савари, герцога Ровиго, министра полиции империи.

Префект прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Приезд министра решил задачу, над которой он, Паскье, должен был ломать голову всю оставшуюся ночь. Задачу под названием «Как доложить министру полиции о развороченном в одном из предместьев столицы доме». В конце концов, может, оно и к лучшему.

Герцог сидел в глубине кареты и кивком пригласил префекта внутрь. Лицо его было особенно бледным в ночном мраке, кружевной белоснежный платок обрамлял круглое, полноватое лицо министра. Савари высоко держал голову, торчащую из огромных размеров воротника, шитого серебром. Казалось, он не смог бы ее опустить, даже если бы очень этого захотел.

– Что здесь происходит, барон? – Он уставился на префекта колючим взглядом серых, как сталь испанского клинка, глаз.

– Моими агентами… – начал было Паскье, но герцог не дал ему договорить:

– Господин Паскье, этот особняк снят военным министерством. Все, что вы сейчас услышите, составляет государственную тайну.

Холодок зародился где-то в области затылка префекта, медленно прошествовал вниз по позвоночнику, противно объяв бока, разделился на два равных потока и спрятался внизу живота.

Глава 1. Новый человек

Темные, изумрудно-зеленые портьеры делали пространство кабинета мрачным. Генерал Иван Саввич Горголи, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга, рывком в стороны распахнул окно, и внутрь ворвался солнечный свет, рассеянный тонким тюлем. Его адъютант, ротмистр Ревицкий, стоял тут же, приготовившись выслушать распоряжения нового начальника.

Три недели назад Павел Васильевич Голенищев-Кутузов, занимавший должность обер-полицмейстера полтора года, внезапно подал в отставку, и его прошение было удовлетворено. Ревицкий вздохнул. Новый обер-полицмейстер был уже четвертым на его памяти. Беззаботнее всего жилось при Балашове, этом любимце самого императора: управа в своей работе катилась как бы по инерции, никуда не спеша, не ведая никаких авралов и не чувствуя никаких force majeure^[2], как говорят французы. Столица жила спокойной, размеренной жизнью, сам Ревицкий посещал балы и салоны, еще чаще – театр, где собиралось все высшее общество Петербурга, и был беззаботен, счастлив и весел. Жаль, что недолго. Генерал Балашов за тот год сумел так понравиться императору, что его карьерный взлет, сначала в кресло военного губернатора, а затем и министра полиции вновь учрежденного министерства, Ревицкого поначалу обрадовал. Ротмистр решил, что уж своего адъютанта новоиспеченный генерал-лейтенант своей милостью точно не обделит. Однако время шло, а предложений занять должность в министерстве так и не поступило. Это обстоятельство до сих пор вызывало в Ревицком приступы бессильного бешенства. В прошлом году генерал был введен еще и в состав Сената, и эта новость отчего-то произвела на ротмистра удивительное действие, ибо он окончательно расстался с иллюзорной надеждой на скорый и стремительный взлет карьеры вслед за своим бывшим начальником. Балашова сменил генерал Папков, но, будучи человеком до мозга костей военным, он недолго задержался в должности обер-полицмейстера и вскоре убыл управлять городом Таганрогом. Поговаривают, что теперь он еще начальствует в Ростове и Нахичевани. Ревицкий не успел составить о нем никакого впечатления, потому как на два с половиной месяца генерал уезжал в Москву в свите императора, а затем сам ротмистр попросил отпуск и конец лета провел у себя в имении. Ревицкий вздохнул, вспоминая, как по возвращении в Петербург ему стало известно, что главою Управы благочиния назначен новый боевой генерал – Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. Служить под его началом оказалось самой настоящей мукой. Деятельный, порывистый и раздражительный, генерал не давал покоя своему адъютанту. Ревицкий метался по его поручениям по всему городу целыми днями, выучил за эти полтора года адреса всех полицейских участков столицы и всерьез задумался, не подать ли ему прошение о переводе в следственные приставы? Генерал, являясь боевым офицером, ничего не смыслил в следствии, поэтому почти не вмешивался в работу графа Извольского, пристава уголовных дел, но он хорошо понимал, что такое дисциплина, и свое понимание этой самой дисциплины выплеснул в жизнь столицы весьма своеобразным способом. Обер-полицмейстер ненавидел малейшие нарушения установленного порядка, а больше всего – пьянство. Именно поэтому он повелел в каждом из полицейских участков города обустроить помещения для задержанных, эдакие небольшие тюрьмы, куда теперь квартальные надзиратели и нижние полицейские чины волокли за малейшие нарушения провинившихся мещан. Чтобы попасть сюда, достаточно было быть навеселе, или громко распевать на улице песню, или, к примеру, торговать пирожками в неположенном месте. Как водится в России, квартальные надзиратели проявляли в исполнении приказа обер-полицмейстера недюжинное усердие, камеры никогда не пустовали, что вызывало среди народа тихое недовольство. Впрочем, этот самый народ быстро и весьма чувствительно для генерала рассчитался – теперь зарешеченные помещения в участках, где томились за мелкие грешки мужики, стали называть по фамилии своего создателя «кутузками». И вот теперь Ревицкий дождался четвертого генерала. Интересно, что же от него ждать?

– Ротмистр, распорядитесь сменить портьеры. Терпеть не могу мрака! – Горголи опустился в кресло, откинув фалды вицмундира.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Ревицкий кивнул и залихватски прищелкнул каблуками.

Генерал провел ладонью по суконной поверхности стола, словно смахивая невидимые соринки, затем поднял на ротмистра живые умные глаза:

– Довольно, ротмистр, мы не на гвардейском плацу, ни к чему эта кавалерийская удаль. Давайте знакомиться! Садитесь, – он взглядом указал на стоящее у приставного стола кресло.

Ревицкий осторожно сел, пробежав взглядом по аккуратно сложенной стопке папок с голубыми корешками, в коих безошибочно узнал служебные формуляры служащих управы. Интересно, генерал уже их изучил или только затребовал у делопроизводителя? Горголи перехватил взгляд ротмистра и, усмехнувшись, пробарабанил пальцами по крышке стола «гвардейский сбор». Он вопросительно посмотрел на адъютанта.

– Ротмистр Ревицкий Дмитрий Федорович, честь имею представиться! – Ревицкий вновь вытянулся и поклонился.

– Давно ли служите в управе, Дмитрий Федорович? Формуляры я еще не смотрел, – генерал кивнул на документы, – да и что они мне расскажут? Успеется. Хочу услышать ваше мнение об устройстве службы, от первого, так сказать, лица.

Ревицкий впервые столкнулся с подобным подходом к ведению дел. Обер-полицмейстер был либо слишком простодушен, либо, напротив, слишком хитер. Ротмистр был слишком опытен в аппаратных играх, чтобы поверить в первое. Нужно было действовать осторожно, а там, глядишь, может, и чего прояснится.

– Служу пятый год, ваше превосходительство! Службой весьма доволен. Не совсем понимаю, какие сведения от меня вы желаете получить?

– Прежде всего о людях, Дмитрий Федорович. Как вы их отрекомендуете? Дельны ли? Хотелось бы услышать ваше мнение, может, кто не на своем месте? Есть ли не очень усердные? Или, быть может, вовсе глупые, не достойные жалованья казенного?

– Таковых нет, ваше превосходительство, – уверенно отчеканил ротмистр. – А если по порядку, то готов доложить, с вашего позволения.