© Гаврилов М. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Пролог

После вечерней грозы, накрывшей накануне город, воздух был свеж и дышалось великолепно. Дени Паскье, префект столичной полиции, сидел, откинувшись в мягком сиденье кареты. Стояла ясная лунная ночь, и на равнине Монруж приветливо гулял теплый ночной ветерок. Барон прикрыл глаза, силясь прогнать раздражение, и крепче сжал рукоятку трости с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. Тишину ночи нарушал лишь мерный грохот прикладов, которыми полицейские префектуры пытались выломать дверь дома, стоящего через улицу. Кто бы мог подумать, что все закончится вот так? Ведь поначалу казалось, что арест пройдет гладко и не потребует его присутствия.

Неделю назад префектура получила информацию, что в одиноком особнячке здесь, на окраине Парижа, работает подозрительная мастерская. Мало того что рабочие почти не выходят на улицу, так еще и работают исключительно ночью. Это могли быть роялисты, заговорщики или, того хуже, английские агенты. Паскье решил, что докладывать министру рано, нужно все как можно быстрее выяснить и накрыть этот подозрительный вертеп. Несколько дней ушло на наблюдение, но узнать о тайных делах особнячка не удалось. Под покровом темноты сюда что-то привозили, рабочие бодро разгружали повозку, загруженную деревянными ящиками, и тут же запирались изнутри. Префект нутром чуял, что в доме происходит что-то неладное, агенты докладывали о приглушенном шуме в подвале, резких запахах, появляющихся в воздухе вместе с дымом из печной трубы, и полном отсутствии какого-либо движения в дневное время. Все это очень не нравилось барону. И все это обернулось кошмаром.

Четыре часа назад он приказал отделению жандармов арестовать всех, кого они обнаружат в особняке, и выяснить наконец, чем же они там занимаются. Оправдались его самые худшие опасения, эти канальи были начеку, и, как только жандармы появились на Монруже, вмиг с заднего двора выскочил всадник. Он пустил жеребца галопом, ловко перемахнул через кусты и умчался в сторону монастыря Святого Франциска. Военных, прибывших к дому, встретили мрачные каменные стены и запертые изнутри тяжелые двери. Около часа ушло на бесполезные требования и уговоры запертых внутри, а когда у жандармов лопнуло терпение и они дали ружейный залп по окнам, в ответ также прозвучали выстрелы. Вот тогда-то капитан Мерсен и вернулся в префектуру за подкреплением, и теперь уже сам префект нетерпеливо наблюдал из окна кареты за штурмом особняка.

– Господин префект!

Паскье открыл глаза. Мундир на капитане сидел как влитой, в глазах горели бешеные искры человека, занятого если уж не любимым, то по крайней мере приятным делом.

– Слушаю вас, капитан.

– Господин префект, прикладами мы тут ничего не решим.

– Что предлагаете?

– Я не понимаю, на что они рассчитывают. Дом окружен, уходить им некуда. Они ранили двух жандармов, мои люди нервничают…

– Что предлагаете, Мерсен? – повторил вопрос префект.

– Предлагаю притащить из арсенала пару орудий…

– Вы в своем уме?! – вспыхнул Паскье. – Здесь вам не Тулон и не Марсель!^[1] Это Париж! И на дворе не девяносто второй!

При мысли о пушечных залпах в столице и последующей реакции императора барон поежился. Вспомнился тот страшный день в Шенбрунне два года назад. Паскье тогда отвечал за порядок во время парада французских войск, и его людьми в толпе был схвачен молодой человек, совсем еще мальчишка, настойчиво пытавшийся пробиться поближе к императору. Фридрих Штапс. Префект и сейчас отчетливо помнил это имя. При обыске под платьем фанатика был обнаружен огромных размеров нож, завернутый в бумагу. Наполеон спросил, за что же юнец хотел его убить? Молокосос ответил, что, «пока император жив, ни его родина, ни весь мир не будут знать свободы». «Я вас помилую, если вы попросите прощения и обещаете впредь не пытаться совершить преступление», – предложил Наполеон. Штапс ответил: «Убить вас – не преступление, а долг». Лейб-медику тогда было приказано осмотреть юношу, но осмотр показал, что тот абсолютно здоров, тем не менее император приказал Паскье распространить слух, что Штапс – сумасшедший. Его расстреляли. А Наполеон в бешенстве кричал префекту: «Вы убили его! Ваша работа состоит в том, чтобы я не оглядывался на каждого прусского буржуа, которому вздумается ко мне приближаться! Исполняйте свой долг, Паскье!» Потом, чуть успокоившись, добавил: «Вот плоды этого иезуитства, которым заражена Пруссия. Но даже пушками секты не истребишь».

– Господин префект? – Капитан вывел Паскье из задумчивости.

– Сколько их там? – Барон потер переносицу и вышел из кареты. Ботинок в темноте со слякотным звуком погрузился в жижу. – Проклятье!

– Не менее семи человек. – Мерсен ухмыльнулся. И этот чистоплюй, привыкший таскать чужими руками из огня каштаны, наконец запачкал свои дорогие башмаки. – Двери крепкие, на окнах решетки. Если мы хотим их оттуда выковырять, нам понадобится либо залп из орудия, либо добрый заряд пороха. Я не желаю больше терять людей при таких глупых обстоятельствах.

– В конце концов, – задумчиво проговорил барон, – мы исчерпали разумные методы. Отдавайте необходимые распоряжения. Нужно заканчивать этот фарс.

Мерсен кивнул и растворился в темноте. Барон слышал, как он отдает короткие приказы. Бесполезный грохот прикладов тотчас замолк, и в наступившей тишине было слышно, как внутри особняка двигают тяжелую мебель. Чертовщина какая-то. Чего они ждут? На что рассчитывают? Может, уничтожают улики? Паскье поднял голову. При свете луны было отчетливо видно, что дым из трубы не идет. Нет, тут что-то другое…

Барон огляделся. Особняк стоял чуть поодаль, как бы отдельно от всей улицы. Сейчас во многих домах горел свет; конечно же, парижане, будучи по природе своей людьми любопытными, сейчас тайком наблюдали за происходящим. В огне факелов по улице бегали одетые в белые панталоны и синие мундиры люди. Мерсен собирал порох и с какой-то веселой удалью готовил заряд, способный разнести двери проклятого особняка в щепки. Вдруг в конце улицы показалась карета, ее очертания на фоне подсвеченного неба Паскье видел отчетливо. Кони не сбавляли хода, и префект удивился легкомысленности кучера.

– Эй! – окликнул он жандарма, перегородившего улицу и располагавшегося к карете спиной. – Останови этого идиота! Он сейчас все ноги лошадям переломает! Чертов кретин!

Жандарм шагнул к карете, но кучер уже с силой натянул поводья, и четверка великолепных белых лошадей остановилась как вкопанная. Паскье похолодел. В свете факела он с первого взгляда узнал на дверце герб Рене Савари, герцога Ровиго, министра полиции империи.

Префект прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Приезд министра решил задачу, над которой он, Паскье, должен был ломать голову всю оставшуюся ночь. Задачу под названием «Как доложить министру полиции о развороченном в одном из предместьев столицы доме». В конце концов, может, оно и к лучшему.

Герцог сидел в глубине кареты и кивком пригласил префекта внутрь. Лицо его было особенно бледным в ночном мраке, кружевной белоснежный платок обрамлял круглое, полноватое лицо министра. Савари высоко держал голову, торчащую из огромных размеров воротника, шитого серебром. Казалось, он не смог бы ее опустить, даже если бы очень этого захотел.

– Что здесь происходит, барон? – Он уставился на префекта колючим взглядом серых, как сталь испанского клинка, глаз.

– Моими агентами… – начал было Паскье, но герцог не дал ему договорить:

– Господин Паскье, этот особняк снят военным министерством. Все, что вы сейчас услышите, составляет государственную тайну.

Холодок зародился где-то в области затылка префекта, медленно прошествовал вниз по позвоночнику, противно объяв бока, разделился на два равных потока и спрятался внизу живота.