© Эдлин М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Иллюстрация на обложке F3LC4T

Художественное оформление Кристины Оскаровой

* * *

Посвящается маме.

Быть похожей на тебя – лучший из комплиментов

Часть первая
Сейчас

В нашем городе с незапамятных времен существует три кладбища – кладбище упокоения, кладбище искупления и кладбище забвения.

На первом спят вечным сном те, кто покинул наш бренный мир и отправился на небеса или в преисподнюю – словом, туда, где и должно оказаться бессмертным душам.

На втором хоронят тех, кому и после смерти суждено остаться среди живых. Их последнее пристанище запрятано в лабиринте скал и обнесено частоколом железных прутьев с острыми наконечниками, чтобы никто не забрался в проклятый некрополь и – что намного важнее – чтобы никто из него не выбрался. Искупление… Да, именно его должны обрести запертые там мертвецы, вымаливая отпущение грехов вечным заточением в этом рукотворном аду. Самоубийцы, ведьмы, убийцы – все они заперты в каменном мешке среди трех безымянных скал – горожане так боятся этого места, что не дают им имен.

Вопреки тому ужасу, что внушает местным кладбище искупления, это красивейшее место, пышущий зеленью оазис среди ржавчины каменного пейзажа. Могилы утопают в обилии цветов, которые никто не сажал, будто сама природа пытается восстановить баланс между мерзостью и красотой, прикрывая все то зло, что гнездится под землей, обилием красок, буйно цветущих на поверхности. Несмотря на то что природа взяла уход за некрополем в свои руки, люди тоже присматривают за местными могилами, пусть и весьма неохотно. В городе не принято забывать своих усопших, будь то даже колдун, самоубийца или близнец.

При чем тут последние, спросите вы? Так уж исторически сложилось, что к близнецам в нашем городе особое отношение. Если в любой другой точке мира они вызывают лишь безобидное любопытство, то в здешних местах дела обстоят совершенно иначе: два одинаковых человека вызывают у горожан чувства совершенно противоположные: одному достается всеобщая любовь, другому – подозрительность и страх.

Средневековые суеверия, скажете вы? Как бы не так, отвечу я. Дело в том, что рожденные в наших широтах близняшки сильно отличаются от обычных людей. Один из них всегда – дитя света, второй – всегда дитя тьмы. Первый проживет обычную жизнь и с большой вероятностью станет помогать людям, второй – обречен видеть тонкие материи и общаться с нечистью. Один после смерти отправится к праотцам, другой – останется бродить по нашей грешной земле озлобленным призраком.

Чтобы распознать, кто из близнецов душу какого оттенка имеет, понадобится время. Как и любые другие, наши рождаются абсолютно одинаковыми и в младенчестве мало чем отличаются друг от друга. Способности, дарованные им высшими – и низшими – силами, впервые проявляются, когда малыши начинают осваивать речь: светлый принимается радовать родителей стишками и песенками, а темный – пугать зловещими предсказаниями, которые, как не трудно догадаться, почти всегда сбываются.

В отношении к близнецам горожане привычно разделились на два лагеря: одни чурались их как чумы, другие думали, что иметь под боком личного медиума очень даже полезно. Немало было и тех, кто считал разделение на темного и светлого диким суеверием, но скептиками такие люди оставались недолго, до первого общения с темным близнецом.

Наверное, стоит уточнить, что темные близнецы не были воплощением зла, как могло показаться из вышесказанного. Это были обычные люди, со своими достоинствами и недостатками. Они получали образование, заводили семьи, рожали детей, общались с соседями и всеми силами старались вести привычный для окружающих образ жизни. От рядовых горожан их отличало лишь то, что жить им приходилось бок о бок еще и с умершими, которые не захотели или не смогли покинуть наш бренный мир. Некоторые из темных – далеко не все – могли предсказывать будущее или видели прошлое.

Светлые же близнецы, словно уравновешивая проклятый дар своей темной половины, часто обладали способностями к врачеванию, поэтому профессии выбирали соответствующие – из них получались первоклассные врачи и медсестры.

Несмотря на колоссальную разницу в судьбах, жизненный путь у всех близнецов заканчивается одинаково – на кладбище искупления. И если подобное место упокоения для темных более чем логично, то относительно светлых у многих возникают закономерные возражения. На это у меня, увы, нет ответа. Так уж исторически сложилось – близнецы, две половины одного целого, добро и зло, должны покоиться вместе, иначе… А что случится «иначе», каждый волен додумать сам.

* * *

Мой велосипед долго петляет в лабиринте меж трех безымянных скал – старожилы города очень постарались, чтобы дорогу в проклятый некрополь отыскал лишь самый упертый. Неторопливо крутя педали, я скольжу взглядом по ржавым скалам и тусклому небу – сплошная сепия, куда ни глянь.

Но вот за очередным поворотом моему взору предстает буйство красок – словно закончились бесконечные песчаные дюны и караван наконец вышел к оазису. Я оставляю велосипед у кованых ворот и запрокидываю голову, чтобы рассмотреть острые наконечники прутьев, похожие на пики.

«Удивительно, что колючую проволоку под напряжением поверху не пустили», – всегда шутила на этот счет Нина.

Я грустно улыбаюсь и вынимаю из велосипедной корзинки букет лилий. Мое присутствие не остается незамеченным – из сторожки у ворот выглядывает кладбищенский сторож и, взглянув на меня с любопытством, гремит связкой ключей на ремне и без лишних вопросов отпирает навесной замок. Заметив удивление на моем лице, он гостеприимно распахивает тяжелую дверь.

– А я вас узнал, – объясняет он, почему так легко пропустил постороннего через границу между мирами. – Вы ведь писательница, да? Моя племянница обожает ваши книжки.

Я с улыбкой демонстрирую букет как доказательство, что пришла проведать могилу дорогого человека.

– Новая книжка скоро выйдет? – Он безразлично кивает на букет. – Все предыдущие племяшка уже наизусть выучила.

– В следующую пятницу приводите ее в «Храм книг», она будет приятно удивлена, – кидаю я через плечо, проходя мимо.

Довольный, он улыбается мне вслед:

– Обязательно. Если что понадобится, обращайтесь. Я буду здесь, в сторожке. Инвентарь, может, садовый… Или еще что…

– Хорошо, спасибо. – Я стремительно удаляюсь в глубь самшитовой аллеи.

Ветви надо мной образуют плотный купол, с которого паутиной свисает мох. Здесь прохладно и влажно, пахнет грибами и сыростью. Я будто переместилась из тихого приморского городка в субтропический лес. В лес, где не поют птицы, не жужжат насекомые, не снуют мелкие зверьки. На всякий случай проверяю, двигается ли секундная стрелка на моих наручных часах, не замерло ли время, и, сбитая с толку, едва не пропускаю нужный поворот. Вышагиваю по заросшей мхом тропинке, мысленно отгоняя духов, способных заставить меня долго блуждать в этом зеленом чистилище. Я не была здесь двадцать лет, но сердце услужливо подсказывает дорогу, ускоряя пульс у очередной развилки. Сворачиваю направо – жизнь потеряю или счастье найду? – и через десяток метров вижу мраморное надгробие редкого красно-коричневого оттенка.

– Садовый инвентарь? – Я осуждающе качаю головой. – А лишняя газонокосилка у вас, случаем, не завалялась?

Вряд ли где-то найдется вторая настолько запущенная могила. Я опускаюсь на колени, приминая траву у изголовья, и провожу рукой по холодному мрамору, стирая слой пыли и грязи с родного имени.

«Матвеева София Михайловна».

– Эх, Соня-Соня, – вздыхаю я. – А я так надеялась, что мне больше никогда не придется здесь побывать.

Часть вторая
20 лет назад

Пианистка

Сегодня день выдался чудесный. С утра дождь остудил измученную июльским зноем землю, и парк вокруг музыкальной школы заблагоухал ароматом мокрой травы. Соблазнившись шепчущей за окном погодой, я без малейших укоров совести сбежала с планерки и отправилась подышать озоном. Купила мороженое – на этот раз захотелось фисташкового – и уселась на лавочку в тени платана.

На детскую площадку у музыкальной школы начали потихоньку стекаться дети, и в самом центре, под паутинкой, стремительно разрасталась куча из скрипок, гитар, кларнетов и флейт. Какофония из детского визга и льющейся из окон музыки странным образом действовала умиротворяюще, и я, втянув носом влажный воздух, блаженно сощурила глаза.

Внимание привлек янтарный всполох неподалеку: бросая безразличные взгляды на копошащуюся малышню, вокруг детской площадки неторопливо вышагивала рыжеволосая девушка. Присмотревшись, я узнала в ней свою бывшую ученицу – этот апельсиновый оттенок волос не оставлял шанса спутать ее с кем-то другим.

– Соня! – Не раздумывая, я махнула ей рукой.

Девушка обернулась и, разглядев во мне бывшую учительницу, приблизилась к месту моего уединения.

– Можно?

– Конечно. – Я гостеприимно смахнула со скамейки пару сухих листьев и кивнула на эскимо у нее в руке: – Обеденный перерыв?

Она заговорщицки улыбнулась, распознав во мне собрата-сладкоежку, уселась рядом и посмотрела на музыкальную школу.

– Господи, сколько лет прошло, а здесь ничего не меняется.

– Так только кажется на первый взгляд, – заверила я ее. – Учителя стареют, дети взрослеют. Нынешнее поколение сильно отличается от вас, какими вы были десять лет назад.

– Очень хочется в это верить, – неожиданно серьезно отозвалась Соня. – А знаете… – Она вдруг лукаво поглядела на меня своими лазурными глазами. – Я ведь бросила музыкальную школу из-за вас.

– Из-за меня?

– Однажды после сольфеджио я искала вас, чтобы договориться о дополнительных занятиях, и услышала, как за закрытой дверью вы исполняете вальс си минор Шопена. В ту секунду я поняла, что мне никогда не сыграть так же. А если не суждено стать в чем-то лучшей, то зачем пытаться?

– Сомнительная философия, – поморщилась я, на что Соня беззаботно рассмеялась:

– Так и есть. Но, если уж быть до конца честной, фортепиано никогда не было моей страстью. Покорять музыкальный олимп меня отправили родители.

– А твое желание они не учли?

– А кто-то учитывает желания детей? – усмехнулась она.

– Мало кто, – согласилась я, перебирая в памяти многочисленных учеников, которые с видом мучеников высиживали положенные часы за роялем. – Словом, сделать из тебя второго Шопена маме не удалось?

– Папе. Не удалось.

– Зато теперь ты занимаешься тем, что тебе действительно интересно. – Я попыталась вывести разговор на приятную тему. – Лечишь животных. Я помню, как однажды после уроков ты разбила нос мальчику, из рогатки подбившему ворона.

Соня вновь рассмеялась:

– Это Ромка был. Так началась наша дружба: со сломанного носа и ворона с перебитым крылом. Нос зажил, ворон выздоровел и заново научился летать. Я в тот день поняла, что хочу лечить животных, а Ромка понял, что быть хулиганом вредно для здоровья. Он, кстати, сейчас кинологом работает.

– Да, иногда жизнь преподносит нам сюрпризы.

– Это точно. – Соня доела эскимо и точным броском отправила палочку в мусорный бак. – Жители нашего города, должно быть, знают это как никто другой.

Я задумчиво кивнула:

– Наш город – место особенное, ни на что не похожее. Здесь нужно учитывать не только желания живых, но и капризы мертвых.

– Вы из тех, кто верит? – поинтересовалась Соня.

– Быть тем, кто не верит, здесь тоже опасно для здоровья, – пояснила я. – А ты? Как и положено молодежи, скорее скептик?

– Я скорее гибрид, – улыбнулась она. – Очень хочется не верить, но не получается. Сложно делать вид, что Бабы-яги не существует, когда живешь в избушке на курьих ножках.

– Ты о русалках? – догадалась я. – Я слышала, ваша семья переехала в Графскую усадьбу.

– О них, ненаглядных. – Соня устало откинулась на спинку скамейки.

– Ты видела русалку? – не поверила я. – Своими глазами?

Она вздохнула и неопределенно повела плечом.

– Это долгая история.

– Ну так мы никуда и не торопимся, – подбадривающе улыбнулась я и демонстративно посмотрела на часы на своем запястье.

Глава 1

Соня проснулась незадолго до звонка будильника от звука капающей воды. «Дождь?» – Она оглядела еще не успевшую стать родной спальню и среди сотен оттенков серого, в который окрашивали комнату черные шторы, различила знакомый силуэт на второй половине двуспальной кровати. Антон по-детски сладко сопел, обняв рукой одеяло. Соня с нежностью погладила его волосы, пахнувшие шампунем «Кря-кря», слезла с постели и раздвинула плотные портьеры. Поморщилась от яркого света, хлынувшего через огромное окно. Небо наливалось лазурью, в зарослях парка распевались соловьи, никакого дождя не было и в помине. Она посмотрела на аллею каменных изваяний и прислушалась к себе. Сердце испуганно метнулось в область желудка.

– Ясно, сегодня обойдемся без прогулок по парку, – успокоила его Соня и, бодро развернувшись на пятках, запрыгнула обратно на постель. – Антош, просыпайся, уже утро, – затормошила она младшего брата.

Тот недоверчиво приоткрыл заспанный глаз.

Будто подтверждая Сонины слова, зазвонил будильник.

– Вставай давай, хватит несчастную подушку давить. Она уже тебе мстить начала. – Соня провела рукой по помятой Антошкиной щеке. – Ты почему снова здесь? – беззлобно поинтересовалась она. – Снова кошмары снились?

Антон отрицательно мотнул головой и совсем не по-детски вздохнул.

– Снова родители ругались, да? Это у них очередной семейный кризис такой, – попыталась подбодрить его Соня. – Скоро он закончится, и вновь наступит период огромной любви, снова будут тискаться целыми днями. – Она заговорщицки пихнула брата локтем, и тот невольно захихикал.

Соня перевела взгляд на прикроватную тумбочку, где сиротливо лежал чистый альбомный лист. Сердце болезненно сжалось.

«Все еще не вернулась», – промелькнула в голове мысль, от которой стало одновременно радостно и грустно.

– Чтобы день прошел хорошо, нужно начать его с любимой истории. – Приободряя то ли брата, то ли саму себя, Соня взяла все с той же тумбочки книгу. – Где мы в прошлый раз остановились?

Антон открыл книгу на первом развороте.

– Начнем сначала? – поняла Соня. – О'кей.

 
Угрюмый и мрачный старый художник,
Ссутулившись, словно под грузом забот,
Ни с кем не здороваясь и не прощаясь,
По городу без названия идет.
 
 
Завидев его, убегают детишки,
А взрослые мнительно прячут глаза
И шепчут друг другу тихо, как мышки,
О том, что художника трогать нельзя.
 
 
Быть может, безумен старый художник,
А может, колдун он, кудесник и маг.
Он либо бессмертный, либо воскресший,
А может быть, душу продал за талант.
 
 
В морщинах и шрамах, уставший и сонный,
Хромал и хрипел он, пугая детей.
Народ же решил, что увечья и хвори —
Расплата его за грехи прошлых дней.
 
 
Чего-то боится он, коли скрывается
В замке огромном от честных людей.
Общения с ними он странно чурается,
Живет словно сыч без жены и детей.
 

Дверь в спальню распахнулась, и в образовавшемся проеме показалась мама Сони и Антона.

– Идите завтракать,– шепотом приказала она.– Антон, ты почему снова не в своей комнате? Ты же знаешь, папе не нравится, когда ты ночуешь у Сони. Мы что, зря в такой большой дом переехали?– Она поджала губы и разочарованно покачала головой.– Вставайте, хватит без дела валяться. Умывайтесь, одевайтесь и спускайтесь на кухню. Только не шумите, отец сегодня ночью мучился бессонницей.

– Мы в курсе, – раздраженно прошептала Соня в ответ. – Весь дом слышал, как он бессонницей мучается.

Пропустив замечание дочери мимо ушей, Валерия скрылась за дверью.

– Встаем? – Соня чмокнула брата в белобрысую макушку и нехотя вернула «Художника мрака» на тумбочку. – Вечером почитаем, хорошо?

Антон кивнул, кубарем скатился с постели и зашлепал босыми ногами по темному паркету.

– Антош, – уже в дверях окликнула Соня. – Ты носишь с собой расческу? Ту, что я тебе подарила?

Он вынул из пижамных штанов пластиковый гребень для волос, какой за копейки можно было купить в любом магазине.

– Чтобы всегда была с тобой, договорились? Перекладывай из кармана в карман и, прежде чем выйти из дома, проверяй, на месте ли.

Антон снова кивнул, оттопырил мизинчик – клянусь – и шустро выбежал из комнаты. Прислушиваясь к его задорным шагам, Соня вздохнула и, сама того не осознавая, сжала правый кулак, пряча три тонких белых шрама.

Через полчаса она вышла из спальни в полной боевой готовности. Прошла через весь второй этаж флигеля Графской усадьбы, ставшей им домом, и остановилась у лестницы. Стены над спиралью уходившими вниз ступенями были сплошь завешаны портретами и фотографиями, но не семейства Матвеевых, а семейства Рямизевых, куда более именитых и статусных предыдущих владельцев Графской усадьбы. Сотни их рисованных глаз с немым снисхождением наблюдали за теперешними жильцами, будто позволяли пока пожить на чужой территории. «Только ведите себя хорошо, плебеи», – считывалось с их пожелтевших от времени лиц.

В день переезда в Графскую усадьбу Соня спорила с отцом, вопрошая, почему они обязаны жить под пристальным взглядом графа Рямизева и его покойных нынче отпрысков.

– Как будто это все еще их дом, а мы здесь так, квартиранты!

– Они – основатели этой усадьбы, в этих стенах до сих пор обитает их дух, – с плохо отыгранным воодушевлением ответил ей тогда отец.

– Ты цитируешь сам себя. Ты это газетчикам рассказывал пару месяцев назад, слово в слово. Отличная реклама, но давай ты хотя бы мне не будешь рассказывать про «их дух здесь по-прежнему обитает».

– Ты что, не веришь, что души хозяев после смерти остаются в родных стенах? – с пренебрежением усмехнулся он.

– Я уже слишком старая, чтобы верить в сказки, – огрызнулась Соня.