Первобытная ментальность | Очерк Шарля Блонделя

Предисловие

Более четырехсот лет рассказы исследователей, миссионеров и путешественников не переставали развлекать западных читателей историями об этих странных людях, которых называли «дикарями». При описании их необычайных нравов воображение разыгрывалось. Впрочем, считалось, что их знают достаточно хорошо, полагаясь на прочитанное. И отношение, которое не задумываясь проявляли к этим далеким и почти легендарным человеческим обществам, наивно отражало господствующие заботы каждой эпохи.

В XVIII веке, например, не умолкали разговоры о «добром дикаре» (bon sauvage), которого цивилизация еще не успела развратить. Этого «доброго дикаря» Руссо не выдумал. Возможно, напротив, именно повсеместно распространенное предубеждение о невинности и добродетели, свойственных «дикарям», отчасти способствовало поразительному успеху проповедей Руссо о естественной доброте человека и его постоянных призывов: «Вернемся к природе!»

У многих современников Руссо, даже больше, чем у него самого, восхищение естественным человеком, каким предстает дикарь, сочетается с сатирическим намерением, направленным против наших цивилизованных нравов и институтов. Стоит ли напоминать о таитянах Дидро в «Дополнении к путешествию Бугенвиля» и о множестве других полуфилософских, полуэтнографических фантазий того же рода? Даже иллюстрации к описаниям путешествий конца XVIII и начала XIX века позволяют судить по грациозным и предупредительным жестам «дикарей», встречающих белых, высаживающихся на их остров, о чувствах доброжелательности и естественной вежливости, которыми они воодушевлены.

Несколько позже вошла в моду тенденция рассматривать их скорее как дегенератов, у которых естественный свет разума и совести померк.

Наконец, к XX веку пришло осознание того, что для того чтобы узнать «дикарей», было бы, возможно, полезно их изучать. Скромное и разумное соображение, которому способствовали обстоятельства. К этому подводил прогресс психологии. Уже Рибо жаловался, что психология его времени избирает своим объектом лишь «белого человека, взрослого и цивилизованного». С другой стороны, социология, чтобы стать позитивной, нуждалась в применении сравнительного метода и, следовательно, в сопоставлении типов обществ, максимально удаленных друг от друга. Наконец, колониальные державы поняли, что освоение тропических стран остается иллюзорным без активного содействия туземцев. Но это содействие, в свою очередь, зависит от знания их ментальности администраторами и от политики разумной симпатии, к которой они придут.

Поэтому сегодня существует одновременно научный и политический интерес высочайшей важности в том, чтобы как можно глубже проникнуть в «ментальность первобытных людей». До какой степени нам это удалось на данный момент? В какой мере мы понимаем, что они думают и как они думают?

На этот вопрос никто не смог бы ответить лучше, чем Блондель, чьи прекрасные работы о «Болезненном сознании» и «Психоанализе», если упомянуть только их, сделали его одним из самых авторитетных мэтров современной психологии. Нельзя пожелать более надежного — и более приятного — проводника, чем он, чтобы рискнуть углубиться в лабиринты «первобытной ментальности».

Люсьен Леви-Брюль

Введение

Изучение образа мышления и действий, свойственных племенам, которые до прихода белых безраздельно занимали Центральную и Южную Африку, Америку и Океанию и частично населяют их по сей день, началось с открытия этих территорий. С самого начала исследователи и миссионеры не упускали случая отметить в своих рассказах странности, поразившие их в речах и поведении туземцев. Отсюда — первые свидетельства, полные наивности и неточностей, но далеко не лишенные ценности, так как никакая теория не привносит в них своих предубеждений.

Вот уже более полувека в Англии, Америке, Германии и Франции развитие колониальной экспансии, обращение научного интереса к объектам, до той поры составлявшим скорее предмет изучения моралистов, а также возникновение антропологии и этнографии обусловили публикацию все более многочисленных трудов о первобытной ментальности. Отсюда — документальная база нового рода, на сей раз компетентная и систематическая, которую, однако, нельзя принимать без оговорок. Ведь наблюдатели, сколь бы методичны они ни были и как бы ни старались ничего не упустить, порой совершенно искренне ищут в фактах прежде всего подтверждение предвзятых идей, смешивают приписываемое фактам значение с их описанием и даже вовсе не замечают их, если не ожидают увидеть.

Впрочем, первобытные люди мыслят и ведут себя совершенно иначе, чем мы; они говорят на языках, разительно отличающихся от наших. Поэтому даже самому беспристрастному исследователю весьма трудно в той или иной мере не исказить при переводе или описании то, что он слышал или видел у туземцев. Каким бы надежным ни был свидетель, следует всегда с большой осторожностью использовать его показания, точность которых неизбежно остается лишь приблизительной.

В любом случае, каких бы предосторожностей ни требовало использование этих источников, изучать первобытную ментальность невозможно, не обращаясь к двум вышеупомянутым категориям документов, и в особенности — ко второй.

Если сегодня, по крайней мере во Франции, изучение образа мышления и действий первобытных людей является в значительной мере заслугой Леви-Брюля, то причина этого кроется не в источниковой базе, которая была и не могла не быть у него общей с предшественниками, такими как Тайлор и Фрэзер, а в оригинальности открытого им метода и выводов, сделанных в двух уже ставших классическими трудах («Ментальные функции в низших обществах», Париж, Alcan, 1-е изд., 1910, и «Первобытная ментальность», Париж, Alcan, 1-е изд., 1922).

Вместо того чтобы с большим или меньшим успехом воображать те окольные пути, которыми мы сами пришли бы к мышлению и действиям первобытных людей, Леви-Брюль ясно осознал опасность принятия как должного идеи о том, что человеческий разум везде и всегда идентичен. Он понял ошибочность имплицитного принятия за истину того, что на самом деле представляет собой проблему. Идентично ли мышление первобытного человека нашему? Мы не можем знать этого заранее, и только факты вправе дать ответ. Но, будучи изученными должным образом и без предвзятости, они, напротив, учат нас, что первобытная ментальность не является просто капризным и инфантильным продуктом умов, вслепую блуждающих по знакомым нам путям. По-своему сложная и когерентная (связная), она имеет свои собственные характеристики и законы. Она не только не тождественна нашей, но и никакое усилие в действительности не позволило бы реконструировать ее, исходя из ментального опыта взрослого белого цивилизованного человека. Эта поистине совершенно новая концепция выгодно отличается от предыдущих объективностью и строгостью, с которой она удовлетворяет двойному условию: дать нам понять особенности первобытной ментальности и при этом не стереть их.

Изложение этой концепции и является предметом последующих страниц.

Для каждого примера, который я приведу касательно образа мышления и действий первобытных людей, я буду давать ссылку на труды Леви-Брюля, где любознательный читатель найдет указание на источники. Отныне буква А будет обозначать труд «Ментальные функции в низших обществах», а буква В — «Первобытная ментальность». Например, А, 18 следует читать: «Ментальные функции в низших обществах», страница 18.