Первобытная ментальность | Очерк Шарля Блонделя

Предисловие

Более четырехсот лет рассказы исследователей, миссионеров и путешественников не переставали развлекать западных читателей историями об этих странных людях, которых называли «дикарями». При описании их необычайных нравов воображение разыгрывалось. Впрочем, считалось, что их знают достаточно хорошо, полагаясь на прочитанное. И отношение, которое не задумываясь проявляли к этим далеким и почти легендарным человеческим обществам, наивно отражало господствующие заботы каждой эпохи.

В XVIII веке, например, не умолкали разговоры о «добром дикаре» (bon sauvage), которого цивилизация еще не успела развратить. Этого «доброго дикаря» Руссо не выдумал. Возможно, напротив, именно повсеместно распространенное предубеждение о невинности и добродетели, свойственных «дикарям», отчасти способствовало поразительному успеху проповедей Руссо о естественной доброте человека и его постоянных призывов: «Вернемся к природе!»

У многих современников Руссо, даже больше, чем у него самого, восхищение естественным человеком, каким предстает дикарь, сочетается с сатирическим намерением, направленным против наших цивилизованных нравов и институтов. Стоит ли напоминать о таитянах Дидро в «Дополнении к путешествию Бугенвиля» и о множестве других полуфилософских, полуэтнографических фантазий того же рода? Даже иллюстрации к описаниям путешествий конца XVIII и начала XIX века позволяют судить по грациозным и предупредительным жестам «дикарей», встречающих белых, высаживающихся на их остров, о чувствах доброжелательности и естественной вежливости, которыми они воодушевлены.

Несколько позже вошла в моду тенденция рассматривать их скорее как дегенератов, у которых естественный свет разума и совести померк.

Наконец, к XX веку пришло осознание того, что для того чтобы узнать «дикарей», было бы, возможно, полезно их изучать. Скромное и разумное соображение, которому способствовали обстоятельства. К этому подводил прогресс психологии. Уже Рибо жаловался, что психология его времени избирает своим объектом лишь «белого человека, взрослого и цивилизованного». С другой стороны, социология, чтобы стать позитивной, нуждалась в применении сравнительного метода и, следовательно, в сопоставлении типов обществ, максимально удаленных друг от друга. Наконец, колониальные державы поняли, что освоение тропических стран остается иллюзорным без активного содействия туземцев. Но это содействие, в свою очередь, зависит от знания их ментальности администраторами и от политики разумной симпатии, к которой они придут.

Поэтому сегодня существует одновременно научный и политический интерес высочайшей важности в том, чтобы как можно глубже проникнуть в «ментальность первобытных людей». До какой степени нам это удалось на данный момент? В какой мере мы понимаем, что они думают и как они думают?

На этот вопрос никто не смог бы ответить лучше, чем Блондель, чьи прекрасные работы о «Болезненном сознании» и «Психоанализе», если упомянуть только их, сделали его одним из самых авторитетных мэтров современной психологии. Нельзя пожелать более надежного — и более приятного — проводника, чем он, чтобы рискнуть углубиться в лабиринты «первобытной ментальности».

Люсьен Леви-Брюль

Введение

Изучение образа мышления и действий, свойственных племенам, которые до прихода белых безраздельно занимали Центральную и Южную Африку, Америку и Океанию и частично населяют их по сей день, началось с открытия этих территорий. С самого начала исследователи и миссионеры не упускали случая отметить в своих рассказах странности, поразившие их в речах и поведении туземцев. Отсюда — первые свидетельства, полные наивности и неточностей, но далеко не лишенные ценности, так как никакая теория не привносит в них своих предубеждений.

Вот уже более полувека в Англии, Америке, Германии и Франции развитие колониальной экспансии, обращение научного интереса к объектам, до той поры составлявшим скорее предмет изучения моралистов, а также возникновение антропологии и этнографии обусловили публикацию все более многочисленных трудов о первобытной ментальности. Отсюда — документальная база нового рода, на сей раз компетентная и систематическая, которую, однако, нельзя принимать без оговорок. Ведь наблюдатели, сколь бы методичны они ни были и как бы ни старались ничего не упустить, порой совершенно искренне ищут в фактах прежде всего подтверждение предвзятых идей, смешивают приписываемое фактам значение с их описанием и даже вовсе не замечают их, если не ожидают увидеть.

Впрочем, первобытные люди мыслят и ведут себя совершенно иначе, чем мы; они говорят на языках, разительно отличающихся от наших. Поэтому даже самому беспристрастному исследователю весьма трудно в той или иной мере не исказить при переводе или описании то, что он слышал или видел у туземцев. Каким бы надежным ни был свидетель, следует всегда с большой осторожностью использовать его показания, точность которых неизбежно остается лишь приблизительной.

В любом случае, каких бы предосторожностей ни требовало использование этих источников, изучать первобытную ментальность невозможно, не обращаясь к двум вышеупомянутым категориям документов, и в особенности — ко второй.

Если сегодня, по крайней мере во Франции, изучение образа мышления и действий первобытных людей является в значительной мере заслугой Леви-Брюля, то причина этого кроется не в источниковой базе, которая была и не могла не быть у него общей с предшественниками, такими как Тайлор и Фрэзер, а в оригинальности открытого им метода и выводов, сделанных в двух уже ставших классическими трудах («Ментальные функции в низших обществах», Париж, Alcan, 1-е изд., 1910, и «Первобытная ментальность», Париж, Alcan, 1-е изд., 1922).

Вместо того чтобы с большим или меньшим успехом воображать те окольные пути, которыми мы сами пришли бы к мышлению и действиям первобытных людей, Леви-Брюль ясно осознал опасность принятия как должного идеи о том, что человеческий разум везде и всегда идентичен. Он понял ошибочность имплицитного принятия за истину того, что на самом деле представляет собой проблему. Идентично ли мышление первобытного человека нашему? Мы не можем знать этого заранее, и только факты вправе дать ответ. Но, будучи изученными должным образом и без предвзятости, они, напротив, учат нас, что первобытная ментальность не является просто капризным и инфантильным продуктом умов, вслепую блуждающих по знакомым нам путям. По-своему сложная и когерентная (связная), она имеет свои собственные характеристики и законы. Она не только не тождественна нашей, но и никакое усилие в действительности не позволило бы реконструировать ее, исходя из ментального опыта взрослого белого цивилизованного человека. Эта поистине совершенно новая концепция выгодно отличается от предыдущих объективностью и строгостью, с которой она удовлетворяет двойному условию: дать нам понять особенности первобытной ментальности и при этом не стереть их.

Изложение этой концепции и является предметом последующих страниц.

Для каждого примера, который я приведу касательно образа мышления и действий первобытных людей, я буду давать ссылку на труды Леви-Брюля, где любознательный читатель найдет указание на источники. Отныне буква А будет обозначать труд «Ментальные функции в низших обществах», а буква В — «Первобытная ментальность». Например, А, 18 следует читать: «Ментальные функции в низших обществах», страница 18.

Глава I | Проблема и метод

I

Между верованиями и практиками, существование которых было установлено в низших обществах, даже наиболее удаленных друг от друга, сходства слишком многочисленны, слишком поразительны, чтобы быть случайными, и вполне естественно допустить за этими фактически идентичными верованиями и практиками «наличие одного и того же ментального механизма, производящего одни и те же представления» (А, 10). Это означает одновременно, что факты дают нам право говорить о первобытной ментальности и сделать ее объектом общего исследования.

Безусловно, хотя низшие общества являются лишь разновидностями одного типа, эти разновидности представляют собой довольно разные этапы развития этого вида, и с этой точки зрения польза и необходимость монографий, где описывались бы ментальные особенности, свойственные отдельному низшему обществу или определенной разновидности низших обществ, не вызывают ни малейшего сомнения. Но это не причина закрывать глаза на напрашивающиеся сопоставления и отвергать a priori, во имя метода и его правил, глобальное исследование, касающееся ориентировочных характеристик, общих для всей совокупности низших обществ. В действительности монографии и общие исследования не только не исключают друг друга, но созданы для того, чтобы дополнять и помогать друг другу: общее исследование возможно лишь с помощью хороших монографий, поставляющих для него элементы, а монография, путь которой подготовили общие исследования, очевидно, может стать от этого только лучше. Не стоит, впрочем, преувеличивать важность этих теоретических дискуссий. Трактаты о поэтическом искусстве появляются после поэм. Имел ли Леви-Брюль право рассматривать первобытную ментальность в целом так, как он это сделал? Признаемся, вопрос кажется нам довольно праздным. Интерес заключается лишь в том, увенчалось ли его исследование успехом. Если оно действительно увенчалось успехом, само собой разумеется, что он имел право его проводить, и мы увидим, как его метод на наших глазах оправдывает себя своими результатами.

В любом случае способы мышления и действий всех первобытных людей имеют, по крайней мере для нас, общий характер. Сегодня, как и вчера, они в целом поражают белых своей странностью. Каким бы утонченным ни было наше историческое чувство, как бы мы ни были расположены регистрировать различия между людьми в зависимости от времени и места, наш здравый смысл, наша логика, наш опыт, наша мораль сталкиваются здесь с проявлениями столь обескураживающими, что нам трудно допустить, чтобы существа, устроенные так же, как мы, могли дойти до того, чтобы думать и действовать столь непостижимым и порой столь возмутительным образом. Несколько примеров будет достаточно, чтобы показать, до какой степени странности идей и поведения может дойти первобытный человек.

Первобытные люди смешивают то, что мы различаем. — Изображение равноценно оригиналу: вдова, рожающая ребенка от статуи своего мужа; деревянная собака, пускающаяся наутек; художник, узнающий одну из своих работ в лошади, встреченной на улице, — вот события вполне естественные для китайских авторов и их читателей (А, 41). — Тень равноценна личности: на островах Фиджи наступить на чью-то тень означает нанести смертельное оскорбление, а китаец предусмотрительно отходит в сторону в момент, когда закрывают гроб, чтобы его тень не оказалась там запертой (А, 50). — Сон равноценен реальности: африканский вождь видит во сне, что путешествует в наши страны, по пробуждении он одевается по-европейски, и подданные поздравляют его со счастливым возвращением (В, 101); индейцу снится, что миссионер, живущий в 150 милях от него, приходит ночью украсть у него три тыквы, и он, несмотря на расстояние, прибегает требовать возмещения (В, 105). — Разные вещи и существа считаются фактически идентичными: бороро (Бразилия) говорят, что они попугаи, точно так же, как мы говорим, что Сократ — человек (А, 77); для уичолей (Мексика) кукуруза, олень и их священное растение hikuli — одна и та же вещь; олень, который есть зерно и hikuli, является также пером, как змеи, облака, хлопок, и он настолько перо, что волосы его хвоста иногда служат для оперения ритуальных стрел (А, 131 и сл.). — Несколько индивидов могут составлять одного: во многих индейских деревнях Калифорнии ежегодно приносят в жертву канюка, и туземцы верят, что все эти канюки, убитые в один день, являются одной и той же птицей (А, 101); днем, рассказывает конголезец, вы пьете, не зная того, с колдуном, вечером крокодил утаскивает жителя деревни, ночью дикий кот разоряет ваш курятник, на самом деле колдун — это крокодил, так же как он и кот (В, 44).

Напротив, первобытные люди различают то, что мы смешиваем. — Смерть для них не то, что для нас. Для того чтобы мы сказали о человеке, что он умер, нужно, чтобы его сердце больше не билось, чтобы дыхание остановилось. Самые религиозные из нас едва ли различают момент, когда душа покидает тело, и момент, когда тело перестает жить. На островах Фиджи, в Западной Африке эти два момента не смешиваются. Смерть наступает, как только случается первый, который иногда надолго предшествует второму. Так, вы можете еще дышать, ваше сердце может еще биться, вы можете даже еще есть, пить, говорить: если ваша душа считается ушедшей, вас считают вполне умершим, и дело настолько верное, что без промедления начинают ваш погребальный туалет (В, 58). — Нам случается, когда обстоятельства того требуют, различать исполнителя и подстрекателя преступления, но, если мы знаем исполнителя, мы всегда уверены, что знаем по крайней мере одного из виновных. Вот, напротив, австралийцы, атакованные отрядом, принадлежащим к соседнему племени. Один из них убит у них на глазах. У них не может быть никаких сомнений в личности нападавших. Тем не менее они ведут себя так, как будто не знают виновных, и прибегают для их обнаружения к гадательным практикам, которые указывают им на третье племя как на убийц. Они нападают на это племя, убивают одного из его членов и оставляют настоящих убийц в покое (А, 326).

Первобытные люди видят причины (этот последний пример нам уже показывает это) там, где мы никогда не додумались бы их искать. — В Конго засуха приписывается то шапочке, которую миссионеры носили во время богослужения, то их длинным рясам; высадка белой лошади считается причиной торгового кризиса (А, 70). — В Новой Гвинее вспыхивает эпидемия. Туземцы обвиняют в ней миссионера и его жену, чьей казни они тщетно требуют. Они отыгрываются на баране миссионера, которого приносят в жертву, затем на двух его козах, наконец, поскольку эпидемия не прекращается, на портрете королевы Виктории, висящем некоторое время в столовой миссии (А, 71). — Девушка расчесывает волосы вне дома; миссионер надевает снегоступы перед выходом; дети подражают крику диких гусей; моют морской водой шкуру горной козы; тащат труп ежа по снегу: все это — причины плохой погоды в Британской Колумбии (В, 296). — Чтобы преуспеть в охоте, в Британской Гвиане индеец сажает bina, заставляет своих собак глотать корни и листья, подвергает их, кроме того, порой болезненным операциям, и, наконец, мучает себя сам, давая кусать себя ядовитым муравьям и натираясь гусеницами, раздражающими кожу (А, 268). — В Новой Гвинее, чтобы заставить расти ямс, молодые и старые, мужчины и женщины, раскачиваются с пением на качелях, и рассказывать народные легенды разрешается только в момент, когда семена прорастают, так как эти рассказы созданы именно для того, чтобы благоприятствовать вегетации (В, 355).

Но эти способы добиться удачи на охоте или получить хороший урожай, так сказать, весьма удивительны. Однако поведение первобытных людей может быть еще более обескураживающим. В первой четверти прошлого века Эрл поселяется в Новой Зеландии. Туземцы проявляют скрупулезную честность: все, что принадлежит европейцам, находится в пределах их досягаемости, они не крадут ровным счетом ничего. В доме случается пожар. Тут же соседи подвергают его разграблению. Впрочем, это правило: как только случается несчастье, собственные друзья набрасываются на жертву и лишают ее того, что у нее осталось. Эрл ничего не понимает (В, 327). Мы понимаем не больше его. Только что мы могли хотя бы сказать себе: абсурдно воображать, что, раскачиваясь, помогаешь растениям расти, но, раз уж это вообразили, делать это не абсурдно. Здесь же мы действительно больше не видим, что должны воображать честные люди, привыкшие уважать чужое добро, чтобы так злоупотреблять несчастьем.

Таковы, проиллюстрированные несколькими примерами, самые заметные и поразительные особенности, которыми первобытная ментальность отличается от нашей и которые в совокупности составляют проблему, решение которой предстоит найти.