© Потапчук Л. С., 2026

© Николаева А. Ю., 2026

© ООО «Издательство «Абрикос», 2026

* * *

«Добро пожаловать в наш маленький, но уютный городок под названием Куличики!

Хотя находится он в стороне от проторённых туристических маршрутов, здесь есть на что посмотреть. Взять хотя бы кремль, окружённый земляным валом. Или великолепное здание Куличикинского мужского монастыря – кстати, всё ещё действующего. Стоит посетить наш краеведческий музей: в нём хранится отличная археологическая коллекция – предметы утвари и быта, знакомящие нас с историей славянских племён, проживавших на этой территории.

Когда-то Куличики были центром большого княжества. Сейчас население составляет около ста тысяч жителей, а до центра ближайшего мегаполиса – всего тридцать километров.

Есть несколько легенд, объясняющих название города. Одна из них гласит, что когда-то здесь выпекали удивительные по вкусовым качествам куличи. Может, и так, однако слово «кулич» как обозначение пасхального сдобного хлеба в русском языке закрепилось значительно позже, чем был основан наш город. Разумеется, не выдерживает никакой критики версия, согласно которой Куличики находятся у чёрта на куличиках. Во-первых, правильно – «на куличках», а совсем правильно – «на кулижках». Во-вторых, не так уж мы и далеки от цивилизации.

Вам могут рассказать здесь, что куличками, кулигами или кулижками раньше назывались земли, расчищенные от леса ради земледелия. А также болотистые места, населённые нечистой силой. Это всё верно – но, опять же, не имеет ни малейшего отношения к городу. На самом деле назван он по имени владевшего этими землями знатного боярина, основавшего село Куличики, – Даниила Никитича Глинского по прозвищу Кулига. Происхождение прозвища неизвестно.

Главное достояние нашего города – Дом культуры. Благодаря энтузиазму руководства сюда часто наведываются знаменитые артисты и музыканты, а также театральные коллективы. А в студиях и кружках нашего ДК формируются юные таланты.

Приезжайте к нам почаще. У нас хорошо».

(Текст с сайта ПроКуличики. рф; раздел «Гостям города»)

Дедик-морозик. Кристина

– Дай очки! А то буду орать.

Спокойно, это просто ребёнок, говорит себе Крис, чувствуя, как в голове начинают постукивать очень противные молоточки. Это всего лишь маленькая девочка, а не чудище с рогами. И незачем так трястись.

– Дай сюда мне очки!

Крис вдыхает. Выдыхает. Молоточки всё колотятся.

– Мушка, – выводит Крис тем сладеньким голосом Марии Андреевны, о котором Ник, скривившись, цедит: «Специальный педагогический». – Твоя мама что сказала? Что очки – нельзя. Очки она сама тебе даст, когда вернётся. А сейчас нель…

– Очки мне дала сюда быстро!

Хорошо, что никто не догадывается, какие мысли бывают у меня в голове, говорит себе Крис. Насчёт этой миленькой маленькой девочки. Насчёт этого злобного дитятки.

– Я буду орать, и придёт соседка, которая снизу! Я могу орать всю жизнь!

Может. Мушка – ох может. Откроет очаровательный ротик и завопит так, что по сравнению с её сиреной звуки дрели будут казаться трелями арфы. Или чего там у арфы? И да, сразу явится эта коряга снизу с вечным полотенцем на голове, явится и скажет, что Крис опять истязает ребёнка и что она, коряга, вызовет полицию. Полицию коряга, конечно, не вызовет, но Марии Андреевне нажалуется. И Мария Андреевна заведёт с Крис невыносимо приторный разговорчик часика на полтора, после которого полночи будет тошнить карамельками.

– Я с тобой больше никогда не останусь, – обещает Крис.

– Это я, – заявляет Мушка, – с тобой не останусь. Дай очки.

– А ты своей маме не скажешь, если дам?

– Скажу.

Как там Ник говорит в таких случаях? «Главное – дать ребёнку понять, что ты главнее».

Крис тяжело, судорожно вздыхает и открывает шкаф.

– На верхней самой полочке, – нежненько подсказывает Мушка.

– Без тебя знаю.

В очках Мушка ещё лучше. Всё-то идёт этой мерзкой девочке в персиковых кудряшках. Даже ужасные тёмные очки в истошно-розовой пластиковой оправе, украшенной мерзкими разноразмерными стразиками.

– Я – царувна-королувна, – говорит Мушка.

Это значит «царевна-королевна». На Мушкином языке. Она иногда специально коверкает слова. «Дай чушку!» – и поди догадайся, что ей нужна чашка, а не свинья. «Не хочу сесть за стул!» – за стол она, значит, не хочет садиться. А за стул – да пожалуйста. Родители у неё – пупочка и мумочка. А сама она – Мушка, хотя на самом деле Машка, Маша.

И ведь всех заставляет звать себя Мушкой. Кроме любименькой мумочки, которой, так и быть, дозволено называть доченьку Марусей.

– Я красувица, – говорит Мушка, вертясь на месте.

Папа с Марией Андреевной в ресторане, что-то с кем-то празднуют. Ник ушёл по делам, потому что сидеть с ребёнком – дело не мужское. А Крис возится с невыносимой избалованной деточкой, потому что это дело женское. Привыкай, дорогая.

– Я красувица, – говорит Мушка, – а ты чебурушка.

А ты чебурушка, Крис. У тебя три прыща под чёлкой, у тебя непонятные волосы – не прямые, не кудри, не волны, а какие-то кривые патлы цвета детской неожиданности. У тебя непонятные глаза – кому вздумалось приделывать тёмно-карие буркалы на светлокожее лицо? У тебя рост как у заокеанского шоколадного баскетболиста, и не факт, что ты не вырастешь ещё; Ник и тот тебя ниже, хотя вы родились в один день. А главное – и Макс ниже тебя, а это уж совсем паршиво. У тебя ненормально большие коленки. И, как будто этого всего мало, ты – тряпка, Крис, потому что даже крохотулечный ребёнок командует тобой, как генерал.

К счастью, есть один способ обезвредить этого микрогенерала. Хотя бы на время.

– Мушка!

– А я не слушаю, не слушаю, не слушаю.

– Хочешь планшет?

Заляпает она, конечно, бедный планшет, захватает липкими от мармеладок пальцами и наверняка пару раз уронит. Но это приемлемая цена за полчаса покоя. Может, даже минут за сорок…

– А я! Не хоч-чу твой планшет. Не хоч-чу твой планшут! Я хочу гулять на улицу в очках!

Что с тебя взять, Крис. Ты уже год знаешь этого просто-ребёнка. И до сих пор не усвоила: нельзя просто-ребёнку вот так что-нибудь предлагать. Иначе он захочет ровно противоположного. Что тебе стоило, Крис, сказать так: «Мушка! Пойдём гулять?» И Мушка стопудово захотела бы планшет, и было бы тебе счастье. Но нет. Давай, Крис, снаряжай этого злобного куклёныша и выгуливай по промозглой осени до синих сумерек. Приятного пятничного вечера, Крис.

Мушка не хочет розовенькие колготочки, а хочет зелёненькие.

Мушка не хочет шарфик (шурфик!), а хочет замёрзнуть и простудиться насовсем.

Мушка не хочет на лифте, а хочет по лесенке.

Мушка хочет петь громко прямо в подъезде, чтобы соседка, которая снизу, услышала и порадовалась.

Мушка не хочет идти по асфальту, а хочет топнуть в лужу.

У Крис сами собой стискиваются зубы, сжимаются кулаки, ногти больно впиваются в кожу ладоней. Но это ничего. Потому что Крис, кажется, знает, как сократить несчастную эту прогулку до минимума, а заодно отбить у куклёныша охоту гулять вместе с Крис.

– Куда пойдём, в парк или на площадку? – спрашивает Крис самым своим ворчливым голосом.

– А сначала на площадку, а потом и в парк!

– Ну ок, – бурчит Крис себе под нос, тихо бурчит, но так, чтобы Мушка расслышала. – Главное, чтобы не к той песочнице.

– К какой к той песочнице?

– Ни к какой. Шагай давай.

– Нет, ну к какой?

– Не твоё дело. Это я просто так сказала.

И тут! И тут Мушка выдёргивает у Крис свою микроручонку и встаёт посреди двора, позабыв напрочь о жгучем желании топнуть в лужу, и расставляет ножки в зелёненьких колготках широко-прешироко (правда, ей приходится всё время переставлять их поближе друг к другу, потому что разъезжаются, но это не делает Мушку менее грозной). И сдвигает нежные персиковые бровки.

– Если не к той песочнице, то буду орать, – чеканит Мушка.

– Это плохая песочница.

– Не плохая!

– Там никто не гуляет.

– А я буду!

– Там неинтересно.

– Интересно! Хочу! Хочется!

– Там даже немного страшно.

– Не страшно!

И Крис, ликуя про себя, принимает самый кислый и тухлый вид. И как бы сдаётся и бурчит – ну ладно, раз ты так, я тебя предупредила. И, шаркая по асфальту кроссовками, ведёт торжествующую Мушку «к той песочнице».

И так обламывается, как не обламывалась очень давно.

Потому что Мушка, только завидев «ту песочницу», принимается орать:

– Ура! Буду играть всю жизнь и насовсем! Копать буду песочек! Ура, тёти-Верин двор, тёти-Верин двор!

Хотя в этих местах орать полагается совсем иначе. Наоборот. Например: «Фу, здесь пахнет плохо! Играть совсем негде! Почему в том доме окна выбиты! А чего так темно! Тут нет других никаких деток! Плохо, страшно, не хочу тут быть, не хач-чу!»

Ни одному ребёнку не должно нравиться в таком месте. Даже Мушке.

Потому что здесь темно, даже когда день солнечный. Склонились со всех сторон какие-то непонятные деревья с узкими некрасивыми листьями – разрослись, разветвились, косматые, нестриженые, нечёсаные, в колтунах, с уродливыми наростами на стволах, – и не пускают сюда солнце.

Потому что песок в песочнице совсем не песочного цвета, а коричнево-серый, как пыль при дороге, как грязная картофелина, как стволы вот этих стрёмных деревьев. И ещё он сухой, как всё та же пыль. И мало этого песка, только треть песочницы, если не меньше. И не налепишь из него никаких куличиков, ежу понятно, а будет он сыпаться из ведёрка сухой мутной струйкой.

И вроде ничего особенного – песочница в центре детской площадки. Только на этой, с позволения сказать, площадке почти всё поломано. На горку не залезть – нет лестницы, а сама горка – кривая, покорёженная – впивается железным верхом в серый воздух. Карусель – с выдернутыми сиденьями и какая-то косая. Скамейка – вообще без сиденья, зато вся в граффити. Из деревянного котика торчат острые щепки и, что хуже, длинные ржавые металлические прутья, да и страшен этот котик, как сама смерть, потому что улыбается гаденькой зубастой улыбкой, и зубы у него кто-то дико остроумный через один замазал чёрным, и один глаз у котика выковырян и зияет дыркой, а другой – жёлтый, как фара, как будто смотрит прямо в тебя. Качели, правда, целые и даже удобные, но этого не поймёшь, пока на них не сядешь, а сесть страшновато – они такие погнутые, что тоже выглядят поломанными.

Пахнет тут сыростью, прелью и плесенью, даже когда везде тепло и сухо. А дом, во дворе которого расположилось всё это безобразие, – пустоглазый тёмно-жёлтый урод в два этажа. С двумя подъездами. Без единого балкона. В некоторых его окнах видны горшки с засохшими трупиками растений и безжизненно обвисшие занавески, а в некоторых не видно ничего, а ещё некоторые – выбиты совсем. В смысле – с выбитыми стёклами.

И да, здесь никогда никого не бывает. Ни взрослых, ни, естественно, детей.

Ты должна отсюда бежать сломя голову свою кудрявую. А не вот это всё.

– Буду строить думик, – умиротворённо, совсем не по-Мушкински говорит Мушка, залезая в страшенную песочницу. – Хочешь со мной?