Пролог

— Ты видел её рот? Представляю, как сладко она может...

— Заткнись, ты не в стриптиз пришел, — шикаю на коллегу Мишу, который обычно и охраняет такие богатые сборища.

Я сегодня напросился тоже, потому что уже осточертело высиживать в нашем с зятем клубе экстрима. Особенно тошно смотреть на счастливые семейные пары. Тошно, да И без военной службы тошно. Но матери я обещал больше не соваться в горячие точки за рубежом, а на питерской сходке воров в законе сегодня должна быть жара.

Ну, кстати, Миха прав. Рот у дочери питерского «Аль Капоне» что надо. Как, впрочем, и грудь, да и фигура не подкачала. Задница — чистый «орех»: круглая, на вид очень упругая. Такую периодически прихватывает ладонью ее муж — Беляев. То ли на упругость проверяет, то ли демонстрирует всем, какой лакомый кусочек выторговал у своего врага.

И что-то мне подсказывает, что брак этот был определенного рода перемирием, потому что вид у супруги далек от счастливого. Кислая мина. Но, в принципе, там все ясно. «Аль Капоне» — Романов уже сдает позиции в мире криминала, а терять все на восьмидесятом году жизни ему явно не хочется. Вот и загнал старшую дочку подороже, чтобы иметь нужные связи. Младшая, говорят, тоже уже поспевает.

А вот, кстати, и покупатель младшей. Вальяжный, крупный, как я, Вячеслав Ломоносов.

Вообще от этого собрания самых отъявленных отморозков Питера немного потряхивает, сразу вспоминается, как в Афгане собирались целые преступные кланы. Но там были правила, традиции. У русского криминала нет ничего. Они не гнушаются ни шантажа, ни убийства. Все хорошо, что приносит деньги. Все хорошо, что продается.

Мне денег достаточно, а вот за преступления я бы поотрывал этим ублюдкам всё, что делает их мужчинами, но сегодня я на их стороне. Наблюдаю, пока что. Так что просто стою аккуратненько в углу и попиваю за выдуманное празднование годовщины свадьбы Беляевых. Год свадьбе, а народу собрали как на само венчание. Прикрытие что надо.

А вот радости не вижу, только как все обильно жрут и пьют. Кстати, вкус шампанского кажется мне странным. Смотрю на командира Тамерлана и понимаю — нас просто решили накачать. Вопрос в том, кто из этой троицы? Кому надо снять всю охрану, да еще таким безумным способом? Или не снять? Просто дезориентировать?

Отставляю бокал на поднос официанта, и в который раз ловлю на себе внимание госпожи Беляевой. В один момент захватываю ее взгляд, не даю возможности отвести и буквально теряюсь в глубине глаз. Красивая зараза. Блондинистые волосы блестят в свете ламп, точно так же как влажные губы, по которым она чертит линию кончиком языка, и глаза. Особенным безумием сверкают глаза.

Перевожу взгляд на бокал и понимаю. Дама накачана точно так же, как и остальные.

И вот уже разговоры становятся громче, смех истеричнее, женщины практически лезут на мужчин, а мужчины, не стесняясь, зацеловывают своих женщин, бесцеремонно лаская их прямо в декольте. Как-то в голове происходящее не укладывается.

— Тамерлан, — зову по внутренней связи командира. — Мы вроде на сходку собирались, а не на оргию.

— На тебе жена Беляева, — без лишних разговоров командует Тамерлан, и я, кивая, иду в сторону круглых, богато уставленных столов.

Ну, кстати, я бы не отказался, чтобы чаровница в платье цвета красного вина побыла на мне. А лучше подо мной. Да и в любой доступной позе. Вот только хрен знает, кто это говорит — я или наркота внутри меня. Странно, но охрана бы не напилась, если бы не настояла как раз женушка Беляева.

Подхожу ближе уже осторожнее, наблюдаю, чтобы эти с ума сошедшие гости, уже раздевающие друг друга, не наделали глупостей. Но глупости настигают всех сверху.

Стеклянная крыша с треском разбивается, и на нас падают парни в форме спецназа. Рвусь вперед сквозь паникующую толпу и глухой стук сердца. Прикрываю жену Беляева телом от брызг стекла и чувствую, как тесно она ко мне жмется. Содрогаюсь совершенно непрофессионально, когда ее тонкие пальчики обжигают кожу даже через три слоя одежды.

Один из парней в форме тычет мне ствол в лицо, пока десять других собирают народ в кучу и предъявляют обвинения Беляеву.

— Захар? — удивленно смотрю в глаза парня в маске, и тот кивает. Этот парень все еще служит. Потом оглядывается и указывает на выход: — Сейчас бойня начнется, уведи женщину.

Теперь я понимаю все еще меньше. Но и уходить нет желания. Хочу в перестрелке поучаствовать. Ведь ради этого и приехал из Москвы в Питер, а тут меня вынуждают, по сути, стать надзирателем над дочерью преступника и женой садиста. Но делать нечего, загреметь за решетку за халявную работенку не хочется. Да и отец — генерал Ланкин — меня убьет, если опозорю честь семьи.

Так что подхватываю на руки госпожу Беляеву, чувствуя, как от дозы наркотиков ее уже потихоньку колбасит, и уношу из зала.

— Ванная... — еле шевелит она пухлыми губами, и я почему-то сразу вспоминаю слова коллеги. — Мне надо туда. Пожалуйста.

Выругиваюсь. Отношу ее в ванную, закрываю двери и оборачиваюсь к ней, пока девушка умывает лицо. Достаю пистолет и слушаю, что происходит за дверью. Стену сотрясает глухой удар. Отскакиваю в сторону, но, видя, что никаких повреждений нет, расслабляюсь.

Новая череда выстрелов за стеной, и меня бьет током желание выйти и присоединиться к веселью. Но вдруг слышу тихий всхлип и резко оборачиваюсь. Беляева сидит на полу, поджав под себя длинные ноги, и вся трясется. Прижимает одну руку к голове, а зубами сжимает кулак второй.

Чешу затылок и соображаю, как быть. Звуки услышат, начнут долбиться в дверь, а моя задача как раз спасти Беляеву. Нанял-то нас ее отец — опасался за жизнь дочери. Я еще тогда поржал, что он поздно спохватился.

Подхожу медленно, чувствуя, что наркотик и на меня уже действует все сильнее, а значит, точно не стоит выходить за дверь. Выключаю свет, чтобы никому не вздумалось прийти сюда, и сажусь у ног сотрясающейся в рыдании барышни.

Красивой, сука, бабы.

Вроде ничего особенного, но большие глаза и пухлый рот заставляют воспаленное воображение подкидывать новые, шальные фантазии. А наркотик вскрывает, как консервную банку, звериные инстинкты. Сейчас она просто слабая женщина, беззащитная, дрожащая от страха. Как же легко было бы ее просто подчинить себе прямо здесь, на кафельном полу, сорвать это чертово платье и взять жестко, грубо, до исступления. Заставляя глотать собственные слезы.

Никогда женщин не принуждал, но вот сейчас инстинкты бунтуют. И из-за чего? Запах. Запах страха, возбуждающий похлеще любого афродизиака.

Тяну руку и стираю слезу с ее щеки, второй сжимаю дрожащее плечо и, когда звучит новый выстрел, заглядываю в лицо, которое видно разве что из-за полоски света из-под двери.

— Не реви.

— Не реву.

— Не бойся.

— Пытаюсь.

— Я здесь. На меня смотри. Тебя никто не тронет, пока я с тобой, — чуть встряхиваю ее, и снова пробирает до основания, когда большие глаза в меня впиваются, словно расплавляют какой-то внутренний стержень. Понимаю её мужа. Я бы и сам не прочь получить такую куколку. И владеть ею во всех доступных позах. Снова и снова. До полного безумия.

— А если тебя убьют? Они ведь могут. Они все Все они убийцы и животные.

Про животных она хорошо сказала, потому что мое тело уже на грани, а мозг готов отключиться, подчиняясь дикому напряжению в паху.

— И ты такой же, да? — цепляется она пальцами за мое плечо, обжигает простым касанием. Парень, очнись. Ты на работе! — Убийца? Насильник? Зверь. Почему ты молчишь? Говори со мной, иначе я сейчас умру от страха.

— Хотел бы опровергнуть твои слова, но не могу.

— Ты убивал? — тут же спрашивает она, и врать не имеет смысла.

— Да.

— Ломал женщин силой?

— Никогда, — да и надобности не было. Девки как-то сами на меня прыгали всегда. И эта прыгнет. Она уже так близко, буквально сводит с ума светящимся в глазах безумием и желанием. Я никого никогда не принуждал, но прямо сейчас могу понять эту темную сторону, потому что откажи она мне, я бы свихнулся. Достал бы ее из-под земли, чтобы забрать себе. Вывернуть нутро наизнанку и поставить свое клеймо. Пусть даже без согласия.

— И Беляев меня не насиловал, просто заставлял с ним ложиться снова и снова. А мне бы хотелось сопротивляться. Но в его руках столько власти... Отец, сестра Мне нельзя сопротивляться, а хотелось, понимаешь?

— Не совсем, — отвечаю честно, потому что, когда наркотический дурман заполняет разум, сложно говорить связно.

— А ты бы хотела сопротивляться? Хотела бы, чтобы тебя взяли силой?

— Я бы хотела, да, — лепечет она, впивается коготками в мой бицепс сильнее. — Просто чтобы почувствовать себя живой, а не продажной куклой, которая ушла с молотка вместе с имуществом отца.

— Я бы мог, — сглатываю. В штанах просто пожар. — Помочь тебе.

— Когда? — тут же прижимается она всем телом, поднимает руки к моему лицу и поглаживает скулы.

— Прямо сейчас.

— Хочу, — говорит она резко и неожиданно хлестко бьет меня по щеке. — Давай же! Не сиди столбом, мужчина ты или кто?

Щека горит, но желание сильнее. Жажда, которую она заставляет испытывать, уже невыносима. Замахиваюсь, но вместо удара трепетно кладу ладонь на ее щеку, чем удивляю ее еще сильнее. Притягиваю податливое тело ближе и грубо, жадно впиваюсь в ее губы, пробираясь языком в рот и сжимая волосы на затылке. Она сначала словно не понимает, морщит лоб в сомнении, но лишь спустя несколько секунд отдается этой яростной ласке.

Как же это сладко и горячо.

Пока отвечаю на удар поцелуем, не покидает ощущение, что меня используют. Что не я собираюсь взять эту сумасшедшую девчонку, а имеют меня. Морально и психологически. Только вот это никак не мешает мне с треском рвануть ее платье до середины бедра, сдернуть бретельки и освободить из шелка две чудесные, налитые груди с возбужденными сосками.

Она наигранно вскрикивает, прикрывает их руками, но я перехватываю её запястья, сжимаю пальцами чувствительные вершины и снова впиваюсь в ее пухлый, влажный рот. В голове уже крутятся самые грязные фантазии. А, впрочем, она ведь сама этого хочет.

— Похотливая зараза...

— Стой! — вдруг упирает она руки мне в грудь и начинает активно сопротивляться. Буквально драться со мной за каждый миллиметр своего тела.

— Ты сама этого хотела, так что не рыпайся!

Еще один удар по щеке, горящий обиженный взгляд. Но я чувствую не жжение, а лишь острое, дикое желание продолжить, ворваться в нее и брать с такой же силой, с какой она пытается отбиваться. Толкаю на пол, нависаю сверху. Раздвигаю коленом ее ноги, одной рукой намертво зажимая оба запястья над головой...

Все кончается внезапно. Хотя до разрядки мне еще как до луны.

Беляева свободной рукой резко тянет меня за волосы назад и прижимает что-то очень острое и холодное прямо к шее. Охренеть.

— Ты чего делаешь? Совсем сдурела? — рычу я, чувствуя, как от подобного финта подступает ярость вперемешку с шоком.

Беляева не отвечает. Только тяжело поднимается, опираясь о стену, переводит дыхание и хладнокровно кивает на дверь.

— Теперь иди.

— Не понял, — застываю, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем и укротить бушующий в штанах стояк.

— Мне нужно было выплеснуть это. Я нашла самого крупного и похотливого среди охранников. Так что свободен, — шипит она не хуже змеи, поворачивается к зеркалу и злорадно усмехается, поправляя разорванное платье.

— Так ты не боишься выстрелов? — спрашиваю зло перед самым выходом, а она поворачивает голову и смотрит на меня как на дурака. Может, я и правда дурак?

— Я родилась в семье бандита. Оружие было моей первой детской игрушкой.

Хлопаю дверью с такой силой, что сыплется штукатурка, слыша вслед ее тихий смех. Из зала командир Тамерлан выносит на плече раненого бойца и подходит ко мне:

— Узнаю, чьих рук этот пиздец, придушу.

Киваю, поглядывая на дверь ванной, куда уже заглядывает один из людей Беляева и зовет босса. Тот врывается в комнату, где я только что едва не разложил его жену. Но я почему-то спокоен и прекрасно знаю, что сейчас услышу из-за двери.

— Что за ублюдок?! Кто это с тобой сделал?!

— Я не запомнила его лица... — отвечает она жалобным, невинным голоском. Но я уже ни единому слову не верю. Фальшивые ноты теперь отчетливо режут слух.

Тамерлан оборачивается, смотрит на меня пристально и кивает на выход:

— Потом все расскажешь. Погнали. Меня уже тошнит от Питера.