* * *

© Макаревская Л., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Повести

Осквернение

по-настоящему время делится на ноющее, колющее, тупое и с тобою.

Михаил Гронас

с вами как будто нужен был ебаный трагизм веселья

София Камилл

Жизнь все больше и больше дается мне через усилия. В окно кухни я вижу, как с крыш сбрасывают снег. И нечто в механичности этого действия, в его неотменяемости причиняет мне боль.

 
Тихо шепчет дьякон седенький,
За поклоном бьет поклон
И метет бородкой реденькой
Вековую пыль с икон.
 

В три часа дня я ложусь на кровать и, закрыв глаза, по кругу слушаю эти строчки, чтобы ненадолго отменить мир. Чтобы он не давил на меня с такой силой. Вечером все становится еще бессмысленнее. Мне хочется исчезнуть посреди вечеринки, лечь на дно, стать пеплом, и я закрываюсь в туалете все с той же музыкой. Воспроизвожу свое детское поведение и вечное желание и стремление забиться в угол, сесть на последнюю парту, на самое дальнее место в ряду.

Мне все еще хочется, чтобы он кончил со мной, как раньше, кончил со мной, чтобы я могла прижиматься к нему, пока его бьет дрожь. Чтобы наконец несколько минут мне было не больно. Все другое неинтересно и не имеет никакого смысла.

Я знаю, что всегда рано или поздно меня снова накроют мысли о нем. Почему кого-то мы можем забыть, а кого-то нет? Точно этот один человек закрывал некую дыру внутри нас, закрывал собой весь мир.

Нужно сказать, что все люди, кроме него, особенно другие мужчины, вызывают у меня удивительное отвращение даже год спустя после расставания.

Как они вообще смеют подходить ко мне и говорить со мной в мире, где есть он.

Сейчас, когда алкоголь смывает меня волнами, мне хочется переспать с афроамериканцем, чтобы он пронзил меня насквозь. И я наконец стала бы электричеством, а потом тканью, разорванной тканью.

Или лучше, вернее, чище, стерильнее, чтобы кто-нибудь ласковый в белом сделал мне укол седативного или просто ввел смертельную инъекцию.

Когда у меня случаются панические атаки, мне кажется, что скоро я начну спать с правыми мужчинами или с дворниками или хуже того – писать пошлость, уже пишу.

Час спустя даже кассирша ночного супермаркета смотрит на меня разочарованно, когда я хватаю батончик «Марс» трясущимися руками. Что говорить о других? О тех, кто знает меня лучше, и обо мне самой. Я превратилась в человека, который и двух часов не может протянуть без шоколада, словно у меня инсулиновая зависимость, но я знаю, что это не так. Зависимость от сладкого – самая меньшая из всех моих проблем.

Цветок-василек

Почему все центры современного искусства так удивительно похожи на вокзалы и больницы? Я смотрю на нее посреди какого-то выставочного пространства, удушающе-белого, и ее профиль светится, и мне кажется, что мне проще смотреть на нее, чем думать о тебе, – у нее глаза, как васильки. И я больше не сопротивляюсь собственной дихотомии. У меня нет на это сил, хотя прежде меня волновала только ясность, я бредила ясностью.

Но ясность слишком часто оборачивалась болью: почему бы тогда не начать скрываться и убегать от нее? У нее слишком высокая цена.

Мы сблизились с ней, когда я плакала внутри себя от желания, чтобы ты взял меня за руку, но рядом оказалась она, и на какой-то идиотской псевдогаражной вечеринке мы пошли с ней танцевать под Wicked Game Криса Айзека. Она смотрела в мои глаза, высокая и нежная, она была похожа одновременно на баскетболистку и на цветок. Цветок-василек. И я полупьяная кружилась с ней в танце, которому казалось нет конца. Затем, когда конец все же наступил, мы брели с ней по апрельской сухой Маросейке в компании таких же пьяных друзей, и апрельская ночь летела на городом.

В компании друзей у метро мы прощаемся с ней.

Она присылает мне фото своего запястья с тремя выцветшими следами от сигаретных ожогов и пишет, что прыгнула с козырька подъезда жилого дома, потому что ей хотелось, чтобы остался след от того, что с ней происходило в последние недели. И я чувствую почти восхищение и доверие к ней и присылаю ей фото своего запястья с ярким, похожим на белую звезду следом от ожога.

Я помню, как получила этот ожог: несколько раз с силой прижгла сигарету о свою руку в одном и том же месте. Это случилось, когда между мной и тобой все начиналось. Когда ты отстранился от меня.

Когда мы только познакомились с тобой, мне захотелось, чтобы тебе стало легче, потом это желание прошло. И когда между нами все началось, оно вернулось с новой силой. Оно стало таким сильным, что поглотило меня почти целиком, и теперь эта яркая белая звезда на моей руке напоминает мне о том периоде – это самый драгоценный след на моем теле. Я бы оставила только этот след, похожий на белую звезду, вместо всего своего тела.

Она мне пишет, что он очень красивый. Я знаю, этот след – самое красивое, что есть во мне. А дальше мы не видимся с ней лето и осень, и вот теперь зима, и мы выходим из пустого и стерильного центра современного искусства. Я жму ее руку в варежке, а затем наше тепло с ней прерывается, и она исчезает, потому что должна исчезнуть и потому что все, кто много значил и значит для меня, исчезли так или иначе.

В России, где я родилась и живу, все определяет снег. Все заканчивается им и начинается с него, и вот по пути домой я остаюсь один на один с его тотальностью и бесконечностью. Все начинается со снега и заканчивается снегом.