Вовка

Вовка болтался на качелях, монотонно взбивая пыль носком убитой сандалии. Притормаживал, и вновь запускал маятник.

Строем не маршировал, отрядную песню не пел, на поднятие флага «салют» не отдавал. Сопротивления вожатым не оказывал – в столовую и на отбой обречённо плёлся в хвосте… а вот, чтобы он ел или спал, никто не видел. А кому это интересно?

Короче, самую весёлую и жаркую вторую смену провисел Вовка тряпичной куклой на скрипучих качелях.

Девчонки негодовали: только зря место занимает, ведь даже не раскачивается толком!

А качели знатные, прям «крылатые» – доска на цепях, – если сесть спиной к корпусу, то впереди – только сосны, и небо, и никого! Взлетаем…

Однако Вовка прирос к жёрдочке и никому не уступал, благо на той же перекладине ещё одни качели, на них, понятно, очередь. Он – никому не уступает, просить устали, не слышит никого что-ли. Глухой что ли?

Да всё он слышит, поднимает голову на рёв пролетающего самолёта. «ТУ-154 турбовинтовой», – бубнит, оказывается и говорить умеет, – прищуривает левый глаз, а потом, сморгнув, правый, ждёт, когда июльское небо растворит в безупречной синеве шлейф белоснежых кристаллов и надолго, до следующего самолёта, опускает глаза в пепельно-серую пыль. Унылый скрип качелей…

Мы с Наташкой давно за ним наблюдаем, за странным Вовкой. Я – с любопытством и презрением, Наташка – с сочувствием:

– У него мать от аборта умерла, а Вовку в лагерь на всё лето сплавили.

Наташка на год меня старше и на жизнь опытней.

– Вот только, с кем жить будет, отчиму он не сдался… в интернат отправят, сто пудов.

Только я Наташку уже не слушаю, думаю, что это за «апорт» такой смертоносный, похожий на сорт яблок. Прям вижу, как мама Вовкина надкусывает апорт токсичный и умирает в конвульсиях… Я вот ничего у чужих не беру, ни конфет, ни яблок.

– Ну ты совсем ку-ку, – Натка крутит пальцем у виска, – Аборт – это когда ребёнка из женщины вырезают. Моей мамке предлагали сто раз, ну она ж не чокнутая, – палец снова рисует спиральку у виска, выгоревшие за лето бровки удивляются, домиком вверх взлетают.

У Наташи – два брата и две сестры (Алёшка, мой ровесник, с нами в отряде), и ещё будет ребёночек осенью, по секрету пока. Я – завидую. Завидую всем, у кого семья! У меня – только мама. Она любит повторять: «Ты моё говно, ты из меня вылезла». Я не согласна, но мне её жалко, до слёз. Вот оказывается за какой «апорт» на неё папа кричал, когда ещё меня в туалете закрыли, а сами ругались. Это было прошлым летом…

А в ноябре мама спросила: «Что тебе подарить на День Рождения?»

Я отвечаю: «Братика.»

Так жестоко, – начинаю понимать и мне стыдно, – она меня тогда ударила. А потом плакала…

А перед Новым годом опять ругались, и она сказала папе моему: «Ольгу ты больше никогда не увидишь! И не возвращайся … Чтоб ты сдох!» А он ничего не ответил, потому что, когда попадают прямо в сердце, какое-то время нет ни боли, ни крови. Он упадёт потом, в ночь с тридцатого на тридцать первое декабря…

А сейчас надо вести меня в школу на новогодний утренник. Мы переходим Московское шоссе, – утро в конце декабря чернее ночи, – снежинки весело кружатся в свете фонарей, он смотрит на меня… какие тёплые родные глаза, и снежинки на ресницах … тают.

Он упал потом. Мышца порвалась. Оказывается, сердце – мышца.

…Седьмое января, опаздываем на поминки, но заходим в магазин игрушек. Мама спрашивает: «Что тебе подарить на Рождество?» Рождество?! Хочу сказать: «Папу», но сглатываю и тычу пальцем в плюшевого зайца… Кто сказал, что двух зайцев нельзя убить одним выстрелом?

… Снова цепями заскрипел этот занудный Вовка. Хочу подойти и дать ему подзатыльник, – Ты живой вообще?!

Аборт – это смерть.

Конец ознакомительного фрагмента.