***

– Друзья мои, Мир вам, и вашим сердцам, – голос пастора разнесся по маленькой деревенской церкви, с небогатыми прихожанами, – Я знаю, о чем вы думаете, когда идете сюда по утренней росе. Я знаю, что у каждого из вас на душе лежит камень. У кого-то сын ушел в город и забыл дорогу домой. Другой же двадцать лет ведет тяжбу из-за межи, а вчера сосед снова бросил камень в его огород. А у иной женщины руки опускаются, когда она глядит на мужа, который пьет и не видит Божьего света. И сердце каждого шепчет: «Хватит. Сколько можно? Он не исправится. Он не изменится. Глина слишком твердая – из нее не слепить из нее горшок».

Но, сегодня, сидя в этом старом храме, под этими сводами, которые помнят еще турок и князей, я хочу спросить вас: «А кто мы такие, чтобы ставить крест на душе человеческой раньше, чем это сделает Господь?»

Пастор сделал шаг вперед, голос его стал тише, но тверже.

– Помните притчу о смоковнице? Хозяин пришел к садовнику и сказал: «Вот, третий год прихожу и ищу плода на этом дереве, и не нахожу. Сруби его. Зачем оно землю занимает?» Разумно, правда? По-нашему, по-человечески, это справедливо. Зачем тратить силы на то, что не приносит добра?

Но послушайте, садовник отвечает: «Господин, оставь его и на этот год, а пока я окопаю его и обложу навозом. Не принесет ли плода? Если же нет, то в следующий год срубишь его».

Вот вам и ответ. Садовник верит до последнего.

Он не спорит с хозяином, он не говорит: «Это безнадежно». Он просит еще один год. Всего лишь один. Но в этом «всего лишь» и есть вся любовь Божья к нам, грешным, – пастор отложил лист с пометками для проповеди и снял очки.

– Что ты хотела спросить, Клотильда?

– А вот если, как в соседней деревне, бил-бил муж жену полгода да убил, в исправление его души тоже поверить? – громко возмутилась женщина.

– Мы никогда не знаем о правды о том, что происходит за закрытыми дверями, но если Господь до сих пор не прибрал грешника, то это значит, он все еще верит в возможность его исправления и продолжает давать тому жизненные силы. И нам стоит надеяться: муж тот исправится и сможет принести этому миру что-то прекрасное. Даже мирские власти, Клотильда, направляют на исправительные работы, не отнимая жизнь. Ведь они – лишь второй закон после божьего.

Когда завершилась проповедь, пастор вышел на улицу, ответил на несколько вопросов прихожан, направился к себе домой, сел на крыльце и закурил трубку. Достав из кармана исписанные страницы, он стал перечитывать письмо, которое побудило его говорить на сегодняшней мессе о вере в человека. Он поправил очки, вглядываясь в аккуратно выведенные слова на тонкой, хорошо полированной льняной бумаге, провел грубыми от работы в огороде пальцами по изящному росчерку заглавной буквы и промокнул рукавом сутаны, казалось бы, сухие глаза. Взгляд быстро бегал по строкам, а выражение на лице пастора менялось с печального и одновременно полного сострадания на то, с каким отец смотрит на сына, когда жизнь того удачна.

***

Здравствуй мой дорогой друг, надеюсь, ты пребываешь в добром здравии, и всегда присущей тебе бодрости духа. Я все чаще стал ловить себя на мысли о том, что очень скучаю по твоей компании: мне так не хватает наших разговоров, твоей поддержки, твоих мыслей. Мне так жаль, что нельзя снова приехать к тебе как раньше, поговорить, выпить вина и посидеть с тобой у камина.

Все это повергает меня в грусть. Ведь, к сожалению, мне никогда уже не вернуться в Трансильванию и не увидеться с тобой, не только потому, что есть еще те, кто помнит меня и тот ужас, который я принес в эти места, но и потому, что болезненные воспоминания о тех событиях все еще терзают меня самого.

Я очень надеюсь, когда ты прочтешь это письмо, то найдешь время мне ответить, ибо я слишком долго собирался с мыслями, работая над этим письмом.

Одна вроде бы самая простая истина застала меня врасплох: вся моя жизнь – это ложь. И это медленно убивает меня. Мне необходимо поделиться с тобой всей моей историей, друг мой.

Когда-то, ты сказал: если мне потребуется исповедь, то всегда могу обратиться к тебе.

Думаю, мне пришло время облегчить душу, ибо все происходит так, как ты говорил: не отпустив прошлого, невозможно двигаться дальше.

***

Я всегда удивлялся тому, насколько люди могут быть бесчеловечны не только по отношению к себе и себе подобным, но и вообще ко всему живому.

Зачастую, они сами не осознают глупости и жестокости своих поступков. Они опираются на собственный опыт, думают: у них его достаточно для размышлений о правильности или неправильности тех или иных действий, ставят себя на место другого человека. «А, что бы я делал? А как бы я думал?» – спрашивают себя они. Самое ироничное, зачастую люди поступают в жизни не так, как придумали в своей голове. На самом деле все смертные эгоистичны, двуличны и непоследовательны: то противоречат себе в собственных высказываниях, то выгораживают себя. Ни в коем случае не хотел бы сказать, что все-все такие, нет. Но большинство людей именно такие. А даже если человек кажется очень хорошим во всех смыслах, то все равно в нем внутри есть какая-нибудь темная тайна, которую он скрывает.

Это осознание пришло ко мне только после того, как став вампиром, я начал смотреть на людей не как участник событий, а словно со стороны. И зачастую задумывался: «А будучи человеком, был ли я таким же, как они?»

Но отвечал навязчивой мысли: «Ты же врач. Как ты можешь быть плохим? Ведь ты служишь сохранению жизней людей». Даже подумать было невозможно, что через несколько лет я паду гораздо ниже чем те, кого я судил.

Друг мой, мне важно вспомнить все детали и воссоздать хронологию моей жизни в надежде, докопаться до смысла того что произошло. А еще, наконец-то, поведаю тебе всю мою историю.

Начну по порядку.

***

Я родился в семье врачей. Моя будущая профессия была предопределена. Мне с детства прививали добродетели: человеколюбие, сострадание, помощь ближнему. А еще внушали: свою жизнь должно посвятить помощи людям.

Но мои юношеские годы не имеют отношения к тому, о чем хочется рассказать.

История, которая тяготит меня, началась в самый разгар эпидемии бубонной чумы, известной, как "чёрная смерть". Мне было тридцать три года – возраст Христа. Если посмотреть на события, на пороге которых я тогда стоял, можно было бы сказать, что господь – большой шутник.

Не думать о боге во времена чумы – невозможно. И для врача, как и для других, нет совершенно никакой гарантии, избегнуть страшной участи. Болезнь не обошла меня стороной – я заразился.

Обнаружив у себя первые симптомы, я чётко понял: конец близок. До сих пор помню, как метались мои мысли, как писал завещание, как жалел о том, что многое мог бы успеть в качестве врача. Моё состояние было с каждым днём хуже и хуже. И однажды смерть встала за моим плечом. Как же я ошибался тогда в том, какие у нее на меня планы…

В один из роковых дней чума взяла вверх – я потерял сознание. Все, конечно же, подумали, что жизнь покинула меня. В тот момент эпидемия достигла своего пика, к смерти перестали относиться с уважением, она стала обыденностью. Трупы, как дрова, свозили со всей округи в кучи на окраинах города, где они ожидали своей очереди быть сожжёнными.

Последнее что осталось в памяти из того дня, это то, как я вношу данные о болезни в рабочие дневники. А после…

Жар. Тошнота. Тьма.

Конечно, когда меня нашли, никто не стал проверять, осталась ли во мне жизнь.

Первый раз я очнулся в той самой горе трупов, куда не раз мне приходилось отправлять людей в последнее время. Понимая, что не умер, а лишь потерял сознание, я почувствовал смертельный ужас и тут же снова провалился во тьму. Но, как оказалось, самое страшное было впереди.

Было очевидно: многие тут, как и я, ещё не были мертвецами. И те, кто был ещё жив, осознавали, что лежат в куче трупов, но были настолько истощены и не могли уйти или даже звать на помощь. Одни приходили в себя и снова впадали в забытье, другие умирали у меня на глазах. Я был слаб и не мог помочь ни им, ни себе.

В какой-то момент я очнулся от того, что меня тащили два солдата-санитара и осознал что, меня сейчас сожгут заживо. Неожиданно для самого себя я подскочил, и, удивившись внезапному приливу сил, вырвался из их рук.

«Что вы творите!? Я ещё жив, и многие здесь тоже еще не умерли!» Солдаты, перекрестившись, смотрели на меня изумленными глазами. «Господин доктор, вы очнулись!?» – удивлённо воскликнул один из солдат, который моментально взял себя в руки. « Да. Здесь многих еще можно вылечить. Воду, простыни, бинты, – на удивление спокойно отдавал я команды, – найди того кто сможет ассистировать мне!!»

С этого момента я уже не уходил от кучи трупов, отдавая дань своему врачебному долгу.

Работы было очень много, и хоть наблюдать за собой было некогда, но не раз я замечал за собой некие странности. Достаточно часто со мной случался какой-то необычный приток сил, который я объяснял восстановлением после пережитого потрясения.

Однажды ко мне принесли на вид молодого юношу, на его руке была огромная рана, из которой струилась кровь. Взяв инструменты, я приготовился зашивать рану и, когда стал накладывать жгут, в моем мозгу промелькнула мысль, что кровь кажется мне даже очень аппетитной. Не могу объяснить, но она манила меня, и я еле сдерживался, чтобы не попробовать её на вкус. Переборов себя, я принялся за операцию. Увы, юноша потерял слишком много крови и не выжил.

Домой я шёл будто в тумане, что-то не давало мне покоя, что-то было во мне не так. Это изводило меня, ломало. Если бы я принимал наркотики, то наверняка списал бы все на зависимость.

Красная тёплая кровь парня, его рана – к этому возвращались мои мысли все чаще и чаще.

И вдруг на меня будто накатило: жажда, неутолимая жажда крови. Мне в голову закралась страшная мысль, что такого не может происходить с человеком.

Дома перед зеркалом, я стал осматривать себя и обнаружил едва заметный укус на собственной шее. Как сейчас помню, первым чувством был первобытный страх, так как я слышал легенды о вампирах и понимал, если со мной случилось это, то привычной моей жизни настал конец.