Ляйсан Файзуллина

СЕРБ

Роман написан в рамках «Издательской программы Таврида.АРТ»

Аннотация

В романе «Серб» рассказывается о Драгане — успешном журналисте федерального канала, который каждый день освещает радостные события, маскируя глубокую травму. В детстве он пережил бомбардировки Белграда в 1999 году и потеря отца, после чего переехал с матерью в Москву. Задание подготовить репортаж к 25-летию трагических событий становится для него испытанием: герою предстоит встретиться с демонами прошлого. Через историю Драгана автор раскрывает судьбы целого поколения, пережившего войну, и показывает, как детские травмы влияют на взрослую жизнь. Книга о том, как найти силы жить, несмотря на неотступное прошлое.

ГЛАВА I

— Три, два… — секунда растянулась. — Один.

Тихий голос:

— Поехали.

Два шага — и он в кадре: силуэт с широкими плечами. Позади него переливались купола Василия Блаженного: красные, зелёные, золотые.

За оператором толпились туристы. На миг его взгляд задержался на них — и снова к тексту. Всё затихло.

И он продолжил:

— Вся страна празднует Масленицу, и это народное гулянье, которое объединяет поколения, — артикулировал он, — В столице с 11 по 17 марта пройдёт ежегодный фестиваль «Московская Масленица 2024». Гости смогут погрузиться в мир русской культуры, услышать любимые мелодии в исполнении народных инструментов.

Он вдохнул, и дрожь ушла, оставив холодную ясность. Речь лилась ровно, но он не чувствовал её своей. Запись удалась с первого дубля. Звук был чистым, темп точным. Эта безупречность напоминала манекен: красивая, но безжизненная.

И всё же… Можно расслабиться.

Привычным взмахом он дал знак оператору Мише закончить съёмку.

— Серб, — произнес Миша, убирая камеру, — Материал готов.

«Серб». Челюсти сжались. А на нёбе — другое: «Драган. Драган. Драган».

— Осталось смонтировать. А ты, Серб, какой-то грустный! Ты всегда грустный! — заметил Миша, снимая камеру с штатива. — За столько лет работы ни разу не видел тебя веселым. Пойдем, проветримся?

Драган чувствовал тоску постоянно, начиная с 1999 года. Он не видел смысла искать слова, чтобы объяснить её причины. Когда люди задавали вопросы о его состоянии, не был уверен, делают ли они это из вежливости или ему это только кажется.

Он не мог вспомнить, когда улыбка была искренней. В памяти сохранились только моменты из детства. Во взрослой жизни она стала привычным действием: он автоматически улыбался на работе, в транспорте и при общении с незнакомыми людьми.

— Нет. Спасибо, Миша. Я устал. — его слова прозвучали заунывно, рука бесцельно поправила волосы.

— Ну, как знаешь, — бросил он равнодушно, — дело твоё.

Драган стоял на краю тротуара, наблюдая за тем, как уходит Миша. Миша удалялся, становясь всё меньше, и наконец слился с безликим потоком людей.

Драган брёл по Варварке. В голове стоял гул. Каждый шаг ввинчивался в асфальт: метро всё не приближалось, дорога тянулась. Проскальзывал между людьми, пытаясь раствориться в шуме города — заглушить мысли, стать тенью, исчезнуть.

Яркая вывеска стрелкового клуба «Fireline» остановила его. Что-то давнее дрогнуло внутри.

«А почему бы и нет?» — подумалось ему.

Тир стал для Драгана причалом ещё в подростковом возрасте. Вместе с друзьями они копили каждую копейку, мечтали о том часе, когда наконец смогут сделать первый выстрел.

За входом открылась комната. В дальнем углу — стойка со стеклянной витриной. В ней размещался арсенал. Револьверы и винтовки отсвечивали блеском.

— Добрый вечер, — раздался голос девушки.

— Добрый, — ответил Драган и невольно засмотрелся на неё.

Его зацепили детали, спорившие между собой. Две фиолетовые пряди по бокам дерзко нарушали симметрию. Волосы не стремились к порядку — жили своей жизнью. Серёжка в носу молчала, но её безмолвие было манифестом. А ещё — кожа: тёплая, плотная, как полированное дерево. Не гармония. Честность.

Она заметила его взгляд и спросила:

— Чем помочь?

— Мне бы хотелось пострелять, — сказал Драган, стараясь не выдать волнения.

— На какое время?

— На тридцать минут.

— Пойдёмте, — жестом пригласила девушка, и Драган последовал за ней.

Её пальцы скользнули по серебристой ручке. Дверь упёрлась, не желая впускать. После второго рывка поддалась со скрипом. А за ней — тир.

Стены поглощали свет. Пол из мраморного камня ловил отблески. Вдоль дальней границы зала выстроились картонные мишени, их края испещрены выбоинами от пуль.

Воздух сгустился от запаха оружейной смазки и гари пороха. В углу тихо гудел вентилятор, разгоняя душный воздух. За перегородкой раздавалось поскрипывание — кто-то чистил ствол.

Пройдя мимо перегородки, они подошли к тележке, где в строгом порядке лежали защитные очки, наушники и три пистолета Макарова.

— В первый раз? — спросила девушка, не отводя взгляда.

— Нет, — коротко ответил Драган.

— Нужен инструктор?

— Нет, спасибо.

— Тогда подпишите, — она протянула два листа.

Драган взял бумаги. Взгляд скользил по строкам, но мысли крутились в другом ритме: «Я беру на себя ответственность…» — машинально вывел он подпись.

Пальцы подрагивали — не от слабости, а от напряжения. Девушка заметила это, сдержанно улыбнулась уголком рта, но промолчала. Её движения были отточены: забрала листы, развернулась, и каблуки простучали по твёрдому полу.

Драган надел очки и наушники. Металл пистолета «Baikal 442» лёг в ладонь тяжестью знакомого веса.

Он отключил предохранитель. Метка в конце зала ждала его решения.

Вдох.

Выдох.

Плавное нажатие на спуск.

Первый выстрел ударил по нервам. Тело отреагировало раньше разума: по мышцам прокатилась волна, не боль и не удовольствие — чистое, концентрированное ощущение бытия. Воздух тут же наполнился едким ароматом пороха, а перед глазами расплылось полупрозрачное облако.

Через несколько секунд зал вздрогнул от очереди выстрелов. В наушниках звуки трансформировались: не просто грохот, а глухой, ритмичный пульс. Дым заполнял пространство, размывая границы между целью и реальностью, и с каждым новым выстрелом всё свелось к одному: точка прицела, спуск, пульс, слившийся с темпом стрельбы.

Полчаса растворились — остались чувство удовлетворения и лёгкая усталость. Пальцы ещё дрожали, не желая отпускать напряжение, а сердце стучало, разгоняя горячую волну по жилам.

Он хотел продолжать — чтобы каждая пуля, вылетая из ствола, уносила с собой тяжесть невысказанных слов. Но её голос, тихий и настойчивый, разорвал этот ритм. Он выдернул его из омута стрельбы — к миру, где не было мишеней, только будничная реальность, которую избегал.

Шаг за шагом он направился к выходу. Дверь скрипнула, и в тот же миг его окутал воздух — прохладный, чистый, живой.

Стемнело.

Город задышал, окутанный огнями. Тени от неоновых бликов дёргались на асфальте, а гул машин стелился по улицам, убаюкивая.

«Мне нравится ночная Москва, — промелькнуло в сознании. — Хорошо бы провести ночь, наблюдая за этой красотой».

Бах-ба-бах — звук ударил в грудь, отдался в висках резким толчком Он вздрогнул. Следом уже сверкнула первая вспышка, рассыпаясь золотыми искрами, за ней — ещё одна, багровая, потом зелёная, взрывающаяся веером.

И время рвануло назад — не просто в детство, а в тот самый год, в Белград 1999‑го. Ему двенадцать. Ночь такая же тёмная, но вместо неоновых огней — тревожные отблески пожаров. Вместо убаюкивающего гула машин — вой сирен.

ГЛАВА II

Серая предрассветная дымка прокралась в комнату, выдернув Драгана из кошмара. В сознании ещё звенели сирены, мелькали размытые фигуры врачей, а перед глазами стояли носилки, накрытые простынями.

Он резко открыл глаза, содрогнувшись. Тело дрожало, а сердце колотилось так, что, казалось, готово было пробить рёбра. Короткие каштановые волосы, склейки от холодного пота, прилипли к коже. Глаза цвета коньячного бриллианта устало смотрели в тусклый свет лампы.

Бессонница редко настигала его, но в эту ночь не отпускала до рассвета. Спасением стал отцовский дневник. Рука сама потянулась к тумбочке, пальцы нащупали шершавую кожу обложки, знакомый рельеф. Драган схватил потрёпанный дневник — последний осколок отцовского тепла. Он вдохнул запах старой бумаги и кожи.

И погрузился в строки.

«24 марта 1999 года

Обычное утро: запах свежезаваренного чая, звон посуды. За столом — моя семья. Невена разливает чай, Драган уплетает cicvara¹. Он сегодня в ударе — без умолку болтает о футболе. Оказывается, его назначили капитаном школьной команды! Сердце забилось чаще от тепла: мой мальчик растёт настоящим лидером.

Невена молчит, задумчиво глядя в окно. Знаю, её мысли где‑то далеко — в школе, с её учениками. Вчера она рассказывала о предстоящей экскурсии в Военный музей. Я всё прокручиваю её слова в голове: «Дети должны знать историю…»

Пока Драган описывал вчерашний матч, я машинально записал пару фраз в блокнот. Пальцы сами тянутся к ручке, когда думаю о работе. Как странно: две жизни — семейная и журналистская — переплетаются в моей голове.

Смотрю на него и думаю: ещё вчера он боялся мяча, а сегодня ведёт команду к победе. Хочется верить, что эти моменты останутся с нами навсегда.

P.S. Ах да, kifla² (любимый сладкий пирожок Драгана)! Не забыть купить по дороге домой. И дописать сюжет для вечернего выпуска…»

Драган любил их маленькую двухкомнатную квартиру. Хотя она и тесной была, но по утрам в неё проникал свет — мягкий, настойчивый, обещающий новый день. И в эти минуты всё остальное теряло значение. В его комнате у окна стоял деревянный стол со стулом, а у правой стены — кровать, украшенная наклейками с футболистом Матеем Кежманом.

Каждые выходные Драган с нетерпением ждал матчей с участием кумира. После одного из таких матчей он впервые попросил отца купить ему футбольный мяч. Вскоре записался в школьную команду — и, к собственному удивлению, стал её капитаном.

Его любимым местом для уединения был шкаф. Там, среди аккуратно сложенных вещей, он чувствовал себя в безопасности — как в крепости, где можно перечитать старые комиксы или помечтать о футболе.

Вторая комната была общей. Здесь размещались гостиная, спальня родителей и столовая. Каждое утро его будил аромат cicvara или proja³, разливающийся по квартире.

В центре комнаты стоял круглый стол, а между двумя окнами напротив двери стояли старинные немецкие напольные маятниковые часы. Их неторопливый бой наполнял квартиру спокойствием. По вечерам этот мерный стук маятника дарил Драгану ощущение умиротворения.

Часы напоминали ему башню из детских сказок: высокая, строгая форма, узкие «окна» циферблата. Дедушка привёз их после войны, и Драган верил: в их механизме спрятаны истории, которые никто уже не расскажет.

Когда Драгану было три года, он как‑то спросил маму:

— Мам, а дедушкины часы похожи на башню?

Невена улыбнулась. Её взгляд скользнул к часам. Высокая, строгая башня с маятником‑шпилем…

— Да, сынок, ты прав.

Она обняла сына, начала сказку. Голос звучал тише.

«В далёком королевстве жила принцесса. Старик с глазами, как две чёрные дыры, запер её в башне из стекла и тени. Но принцесса не плакала. Каждую ночь она плела из лунного света нити — тонкие, как паутина, — чтобы сплести лестницу к свободе.

Однажды юноша, который боялся темноты, услышал её шёпот. Он не взял меч. Взял флейту. И когда он заиграл мелодию, которую колдун забыл в детстве, стены башни дрогнули.

Принцесса открыла дверь, и они вышли в рассвет. У подножия башни они посадили сад. Каждый цветок в нём был историей их спасения».

Слова Невены оживали в воображении Драгана. Он видел, как принцесса выглядывает из окна башни, ожидая отважного спасителя.

Звонок вернул Драгана из воспоминаний.

— Доброе утро, Серб. Приезжай в офис — появился срочный репортаж.

— Но у меня же выходной! — с раздражением ответил Драган.

— Знаю, но нужно срочно обсудить детали.

Он вздохнул, посмотрел на часы:

— Доберусь только через три часа.

— Буду ждать, — коротко отрезал начальник и отключился.

В квартирке‑студии Драгана в Чертанове умещались всё необходимое: небольшая кухня, диван, письменный стол для работы над репортажами и даже скромный обеденный уголок. На подоконнике, чуть покрытый пылью, стоял диплом Союза журналистов России.

Единственное окно выходило во двор. Старые рассохшиеся рамы не давали воздуху проникнуть в комнату. В помещении стоял запах пыли.

«Нужно что‑то менять», — подумал Драган, оглядывая жилище.

На кухонном столике ожидала памятная кружка — мамин подарок из первого класса. Когда‑то белоснежная, теперь на ней едва угадывался портрет футболиста Кежмана. Драган взял её в руки и замер: в этот момент граница между прошлым и настоящим стёрлась. Перед глазами встал 1999‑й.

Память показала утро из прошлого крупным планом: семья за круглым столом — юный Драган, Милош, Невена. Звон посуды, стук ложек — простые звуки, ставшие частью детства. После завтрака Милош направлялся в «Радиотелевидение Сербии», а Драган с Невеной — в школу. Дорога проходила через высокие дома, узкие улочки, кафе с вывешенными меню.

Особенно выделялось «Kafana Question Mark». По утрам её столики занимали весь тротуар. Студенты спорили о политике, пожилые люди пили чай, влюблённые молчали, не замечая никого вокруг.

После уроков Невена и Драган направлялись к церкви Ружица. Сорок минут пути — достаточно, чтобы обсудить школьные дела, поговорить о футболе и друзьях Драгана.

У входа в храм их встречали две скульптуры: величественный сербский король Стефан Душан в парадных доспехах и отважный пехотинец времён Балканских войн, будто застывший в вечной страже. Драган каждый раз задерживал взгляд на них — в этих фигурах воплотилась история его страны.

Внутри храма его внимание сразу притягивали необычные люстры: они были собраны из гильз, сабель, штыков и артиллерийских снарядов. В полумраке церкви эти предметы, некогда служившие войне, превращались в источник света — осколки прошлого, обретшие новое предназначение.

Вечерняя служба окутывала храм особой тишиной. Её нарушали лишь шёпот молитв и едва уловимый треск горящих свечей. Мужчины стояли справа, женщины — слева, а отблески пламени дрожали на старинных стенах. Воздух был густым от терпкого запаха ладана, который смешивался с ощущением вечности.

Когда заканчивалась проповедь, наступал миг причастия. Алтарник передавал диакону священный сосуд с антидором, и тот обходил прихожан. И всякий раз, когда очередь доходила до Драгана, по телу разливалась тёплая волна: каждая клеточка наполнялась удивительным покоем, будто весь мир на мгновение становился проще и понятнее. В притворе тем временем прихожане зажигали свечи — каждый огонёк был молчаливой просьбой или благодарностью, посланной ввысь.

Выходя из храма, Драган глубоко вдыхал прохладный вечерний воздух. Где‑то рядом, за поворотом, уже доносился аппетитный запах еды — он манил и обещал тепло домашнего очага.

Ужин для семьи Драгана был не просто трапезой— это была традиция, священный ритуал. Он особенно ждал вечеров, когда мама готовила ђuvеć. Уже с порога чувствовался насыщенный аромат тушёного мяса и овощей, который мгновенно переносил его в сердце дома.

Драган любил наблюдать за процессом: вот щёлкает дверца шкафчика, вот мамины руки плавно движутся над разделочной доской, нарезая овощи. Постепенно кухня наполнялась родными запахами, а самые обычные продукты, преображаясь, становились строками их семейной хроники — историями, которые передавались из поколения в поколение.

«24 марта 1999 г., вечер.

Я всё ещё на работе. Должен быть дома, за семейным ужином. Наверняка Невена приготовила ђuvеć. Пропустил. Стыдно. Она ждёт меня, а я не пришёл. Завтра обязательно поговорю с ней и объясню, почему задержался. Это не телефонный разговор».

Тишина за ужином делала звуки отчётливыми: позвякивание ложек о фарфор, мерное тиканье часов, прерывистое дыхание матери.

За столом — лишь двое: она и Драган. Третье место, где обычно сидел отец, пустовало, как тёмная прореха в привычном укладе.

Драган незаметно следил за матерью. Улыбка на её лице казалась приклеенной, а руки подрагивали. Когда она поднимала ложку, пальцы едва касались края тарелки, боялись к ней притронуться.

После того как они поужинали, Невена включила сериал «Эсмеральда», который начинался ровно в 20:00. Обычно она жадно следила за сюжетом, а сегодня наблюдала отстранённо: образы проплывали мимо, не оставляя следа в душе. В углу экрана появился мигающий значок самолёта, и воздух разорвали пронзительные сирены.

Драган бросился к окну.

В небе расцвёл огненный цветок — точь‑в‑точь как на обёртках старых фейерверков, что они с отцом запускали на Новый год. Только теперь этот цветок не искрился, а корчился в судорогах, разбрасывая клочья тьмы.

«Как сгоревшая бабочка», — подумал Драган, и от этой мысли внутри всё сжалось.

Позже Милош сказал: «Снаряд попал в военный аэродром».

Драган зажмурился, и перед глазами всплыло футбольное поле — там, где он со своим другом Николой гонял мяч. Мысли о футболе его всегда успокаивали — и в этот раз помогло.

Прижавшись к груди матери, он чувствовал, как она дрожит. Сердце Невены билось всё чаще, пытаясь обогнать торопливый бег стрелок старинных часов. Драган крепче обнял маму, зажмурился, считая про себя: «Jedan, dva, tri, četiri, pet, šest, sedam, osam, devet, deset»⁴.

«Я просто не буду думать об этом. Подумаю позже. Всё будет хорошо. Отец скоро придёт», — повторял он про себя.

Невена превратила обычный шкаф в убежище. Застелила дно мягким матрасом, положила подушку, постелила простынь и приготовила фонарик. В этом укромном месте, где пахло свежестью чистого белья, он наконец смог перевести дух.

Набирая номер телеканала, где работал муж, она мысленно повторяла: «Только бы ты был жив». Услышав знакомый голос, хриплый от сигаретного дыма, она закрыла глаза, с трудом выдохнула и медленно опустилась на стул.

Милош вернулся в два часа ночи. Грохот бомб продолжался до четырёх утра.

Утро принесло другую атмосферу. Невена молча разливала чай, Драган рассеянно ковырял ложкой остывший kačamak⁵, а Милош погрузился в записи дневника.

Этот день стал для Драгана иным. Впервые он шёл в школу после ночных бомб. «Страшно, не хочется идти, но нужно», — думал он.

Милош торопливо направился к остановке, оглядываясь по сторонам в ожидании автобуса. Невена с сыном шли к школе. Шестьсот метров растянулись в его сознании до нескончаемой версты.

Добравшись до школы, Драган с облегчением выдохнул и улыбнулся: «Ты в порядке!»

Двухэтажное здание из красного кирпича. Главная лестница вела к массивным дверям с латунными ручками. Ему нравилось заходить через парадный вход — не потому, что мама работала учительницей, а потому что школа была для него вторым домом. Одноклассники стали ему как братья и сёстры, а учителя — как родители. Здание напоминало их квартирку: те же тёплые стены, тот же запах чистоты и уюта.

Резкий сигнал школьного звонка заставил его сердце стиснуться.

Урок математики начался непривычно тихо. Класс, обычно полный смеха и шума, замер в тревожном ожидании. Одноклассники сидели неподвижно, обмениваясь настороженными взглядами. Кто‑то нервно теребил край рубашки, кто‑то грыз ручку, а кто‑то машинально рисовал каракули в тетради. Воздух сгустился, и с каждой секундой тишина становилась всё тяжелее.

Лиляна Милич, их учительница математики, вошла в класс с привычной улыбкой. Но, едва окинув взглядом притихших учеников, она замерла на мгновение, не скрывая удивления. Медленно подойдя к столу, она положила журнал и, слегка нахмурив брови, мягко спросила:

— Ребята я точно в тот класс попала? Что случилось с вашим весёлым и озорным классом? Где ваши улыбки, где ваши шутки?

В ответ — неловкое молчание. Одни неуверенно пожимали плечами, другие, опустив головы, разглядывали узоры на партах, а кто‑то смотрел в окно, за которым виднелось безоблачное небо.