Однажды в густом осеннем лесу, где золото и багрянец листвы сливались в пёстрый ковёр, в уютной, скрытой корнями норе родились зайчата. Все они были осенними: шубка в рыжеватых подпалинах, ушки тёплого коричневого оттенка, глазки тёмные, как спелые ягоды черники — красивые, милые и такие, какими и должны быть лесные зайцы. Они сразу слились с рыжей листвой и пожухлой травой, становясь невидимыми для любого хищника. Но один оказался совсем не похож на остальных. Его шубка была ослепительно белой, словно первый, ещё не тронутый пылью снег, а большие глаза горели живым рубиновым огнём, светясь изнутри тихим, странным светом. Казалось, в него вселилась сама луна, принявшая форму крошечного пушистого существа.

Другие зайки скоро это подметили. Сначала они просто тыкались в него любопытными носиками, но вскоре любопытство сменилось тревогой, а потом и жестокостью. Они стали обижать бедняжку, отталкивая его от тёплого бока матери, дразня и приговаривая: «Фу, снежный ком!», «Куда ты скачешь, лунная мушка? Все лисы тебя сразу увидят!» Его белизна стала клеймом, знаком отличия, которое в мире, где главный закон — быть незаметным, было приговором.

Даже мама-зайчиха, чьё сердце должно было любить всех поровну, смотрела на него не с нежностью, а с глубокой, животной тревогой. Её материнский инстинкт кричал: такой заметный заяц, сияющий в сумерках, как маленький фонарик, не спрячется в лесу ни от лисьих острых глаз, ни от ястребиных цепких когтей. Он был опасностью для всего выводка, живой мишенью, привлекающей беду к их норке. И вот однажды, когда за окном шуршал холодный осенний дождь, она, не выдержав внутреннего напряжения, вытолкала его из уютного, тёплого гнезда на сырую, холодную землю. Как ни плакал зайка, жалобно и беззвучно, как ни стучал дрожащей лапкой по скрытой в корнях входной шторке из мха — дверь в прежнюю жизнь, в мир материнского тепла и братских игр, захлопнулась для него навсегда.

Конец ознакомительного фрагмента.