T. M. W. B. T. W.

К моменту, как в однушке над Зотовым поселилась новая соседка, сам он жил в этой хрущёвке полтора года, соседей не распознавал и не собирался, но неофитку запомнил сразу. Было видно, чувствовалось, что на чём-то она сильно двинутая.

Есть такие люди, бывают. Фанаты какого-нибудь своего фанатизма, они не помнят слова «да» и слова «нет», не помнят ни чинов, ни имён, способны дотянуться до звёзд, не считая, что это сон. А про то, что эта дама могла и опалённой упасть, Зотов подумал, когда столкнулся с ней нос к носу на лестнице, и в пыльно-ярком оконном закате чётко увиделось, что сумка через плечо не только порядком потрёпанная, но и, местами, в каких-то подпалинах.

– Добрый вечер, – поздоровался он. И тут же пожалел. В ответ только кислое движение губ. В тишине проплыли мимо сине-голубая седина с непрокрашенными серыми проталинами, стеклянные, внутрь повёрнутые глаза.

Вскоре Зотов, совершенно случайно, в «Господине Говядине» под домом, услышал, к чему конкретно обращено соседское фэнство. К словам из букав. Писательница, райтер.

Не Донцова, не дон-дон-дон, колокол славы молчит, только убыточное электричество тщеславия помигивает. Ну и часики жизни, разумеется, щёлкают. Десятков шесть, по самым скромным прикидкам, они уже отщёлкали, но вот не пригарцевала кобылица Фортуна, не притрусил ослик Фортунат.

Тональность обсуждения так и не выбилась из традиционного «злорадство – недоумение – злорадство», однако невольно подслушивающий Зотов как раз недонцовство и заценил – как сосед, т.е. человек вполне беззащитный. Тихое писательство, оно как закрытый туберкулёз. Неопасно.

По странному совпадению как раз об этом всём он и думал, и даже не то чтобы думал, а где-то по краю сознания валял, когда… А, да. Он хотел покоя. Часики-то и ему уже порядочно отстукали. Пятый десяток разменять что-то да значит, и значения эти вышли, увы, отрицательными.

Работа – ошибка (инженер в Гражданстрое, ни говна – ни ложки, ни заработать – ни зажечь).

Брак – зло, растянутое во времени. Римма – сука, растянутая во времени. Развод – испытание, относительно короткое, но впечатляющее. Счастьем, как из брандспойта, не обдал и послеразвод. Наверно и не должен был, но ведь подсознательно ждёшь всегда, человек создан для счастья как птица для помёта.

Про помёт Зотов придумал сам, и это, пожалуй, единственный его креатив, склонности к словотворчеству он не имел. Да и вообще к творчеству, любому. Баловство, херомантия, мошенство.

Когда-то казалось, что чем меньше баловства, тем больше будет серьёзного и настоящего, тем больше будет счастья.

Нет, фиг.

Баловства практически не было, да вообще никаких таких закидонов не имелось, но вот счастья это неимение как-то не принесло. Всё по готу Чехову: имение не принесло, неимение не принесло, какое там счастье, «отдохнуть бы, отдохнуть!» (дочура хоть и дура, но в Институте искусств, «Чайка», ролик записали).

Иногда ему казалось, что даже не он сам, Зотов Игорь Сергеич, а кто-то или что-то внутри него тихонько, но постоянно канючит – отдохнём, отдохнём, давай будем отдыхать. И как будто лапкой трогает. И эта лапка, она вроде маленькая, тоненькая, но почему-то понятно, что уж если, не дай РПЦ, ткнёт со всей дури! С самого начала понятно было.

А самое начало было давно. Лапка-то отнюдь не с возрастом появилась, как раз наоборот – родом из детства, ещё из дошколы, из «подъём-подъём, садик не ждёт», рано-рано, потемну, едва разлепив глаза и с каждым движением теряя драгоценные остатки сонной теплоты, а бодроты не набирая. Невозможно встать. «Давай будем отдыхать».

Он никогда никому об этом не рассказывал, но если кем-то себя по-настоящему ощущал, то именно тем, утренним, теряющим, безбодрым ребёнком. Не считал это бзиком, считал ощущением. Чем считала Римма, догадаться нетрудно. Проинтуичила своим остреньким хорьковым носом и при любом удобном «подбадривала»: «Инфантил. Буратино. Дитятко!».

Почему Буратино? Нипочему наверно, ассоциация, но сколько же было восторгов у бдительных соседей.

По счастью, ключевым тут – «было». Полтора года без подбадриваний, без «Буратины», а от чего в восторге здешняя, единственная из опознаваемых соседка, только ей самой и известно. Ну, может ещё её неочевидно-маловероятным читателям. У тихих писателей именно такие. Они – и тишина…

В общем, всё это валялось по краю сознания нашего Игоря Сергеича, когда он вдруг понял: сглазил. Элементарно сглазил новую тихую соседку и так непросто приобретённый покой – по крайне мере локальный, внутриквартирный.

Наитишайшая писательница долбила в свой пол / его потолок так, как будто раз и навсегда решила выйти из аудиотени.

Зотов глянул на время. Полдвенадцатого. Однако. Однако гадство. Натуральное!

И даже вряд ли что-то ремонтное. Не похоже. Похоже, что ногами. Может, и руками, кто её знает.

Понятно, что руками-ногами-рогами пол-потолок не разнесёшь, но сама мысль о том, что этот сине-голубой одуванчик колотится фактически к тебе в дом… Кроме чужих рук и родного себя, жалко идею. Идею, что так не делается.

Зотов изумился. Раздражился. Дёрнулся. И перемогся.

Рассудил так: что бы это ни было и сколько бы ни продлилось, единожды (единожды уж точно) можно перетерпеть. Лезть в эту долботню хотелось ровно столько, сколько хотелось вообще каких-либо телодвижений. Нисколько. Не за этим он переезжал, не за этим всё было как было и до сей поры худо-бедно, а устраивало. «Давай будем отдыхать» (с) Маленькая тоненькая лапка.

Райтерша буйствовала до полпервого, но не сплошняком, а с перерывами, и довольно большими. В воображённую Зотовым картину эти перерывы вписывались не особо. Он вообразил: палёная писательская кукушка окончательно отчалила в тёплые края, а имеющий место саунд – что-то вроде концерта-истерики в честь и как следствие.

Портили картину перерывы. Истерика с большими передышками как-то не представлялась. За такой длинный передых неизбежно успокоишься (мастер-класс бай Римма, а Римма уж мастер, уж она класс)…

Так и не срастив, а просто возрадовавшись очередному затишью, Зотов уснул.

Проснулся резко, если не сказать испуганно. И всё от того же долбёжа.

Совсем ведь ещё рано! Робкая молочная заря едва начала высовываться из-под подоконника.

– Ну всё, Француаза ты Сапоган, – рывком сел Зотов на диване. Больно потёр глаза и подскочил. – Ну всё…

То, что он увидел этажом выше, заставило замереть.

В первый миг показалось, что у писательницы украли дверь. Последующие миги ясности не прибавили: да лучше бы украли! С чего-то почему-то дверное полотно стало стеклянным. И не только полотно. Стеклом было всё: ручка, оба замка, толстая кайма глазка с узорами, – просто раньше эти узоры были на металле, а теперь на стекле. Форма та же, материал другой.

– Что за…? – сам не зная у кого, вопросил Игорь Сергеич, немного потоптался в нерешительности и таки подошёл к писательской двери вплотную.

Сквозь неё было прекрасно видно: сумрачную прихожую со сваленной в кучу обувью и одинокой курткой на вешалке, короткий отрезок коридорчика в кухню, часть комнаты.

Судя по освещению, до кухни и комнаты свободно добирался рассвет (у Зотова не добирался – шторы).

Было очень тихо. Больше никто никуда не долбил, но от этого спокойнее не становилось. Отнюдь. Стало как-то так: затишье перед бурей.

Скорее рефлекторно, чем по здравому решению, Зотов дотронулся до новоявленного стеклофеномена.

– Ё! – не просто отдёрнул он руку, но и отскочил: стекляшка не была стекляшкой.

Отскочил больше от неожиданности, чем от испуга, хотя, возможно, бояться пора было начинать как следует: дверь, так явственно, так правдоподобно изображающая стекло, была из какого-то мягкого, студенистого материала, в который пальцы вошли как в холодец, а стоило их отдёрнуть – и на гладкой поверхности не осталось ни следа.

Вместо того, чтобы вызвонить нарушительницу спокойствия – а теперь и обладательницу паранормальности – Игорь Сергеич опять сунул руку в стеклостудень. И даже подержал там несколько секунд. И опять: ни следа! Ни на двери, ни на руке.

– А так? – Обе руки. И уже буквально утопил. Было ясно видно, как кисти пересекли псевдостеклянный барьер и вышли по ту его сторону. Собственно, в прихожей.

Вернув конечности, Зотов внимательно их оглядел. Чисто, сухо. Ещё немного постоял размышляя (а может, и не размышляя, вряд ли бы он ответил, если бы его спросили, о чём) и резко шагнул вперёд, прямо в гостеприимную стеклину, предварительно зачем-то зажмурившись.

Открыл глаза уже в прихожей. Обернулся. Видимость сто процентов, серая площадка этажа за квазидверью – как на ладони.

Само прохождение оказалось всё той же встречей со студнем. Кожей этот студень вполне ощутился – лицом, ушами, руками, – сквозь одежду – нет. И следов не оставил. Чистая сухая одежда. Весь Зотов сухой-чистый. В чужой прихожей, в чужой квартире.

– Гхм. Соседи! – (Ну а как? Не «соседка» же, глупо как-то.)

Никто не отозвался. Тихо, совершенно. Тишина пустой квартиры.

Зотов прошёл. Прошёлся.

Подробности соседкиного житья его не интересовали, а вдруг бы и интересовали, всё равно ничего интересного. Разве что куклы на подоконнике, да и те не то чтобы нонсенс. Мало ли у кого какие загоны, хорошо хоть не Вуду. Обычные пупсы. Три штуки, натурально-игральные (хмыкнул: вот тут да, инфантилка).

Грязновато, но терпимо, тряпки какие-то на стульях, раскрытый ноут на подушках. Могло быть хуже. У того, кто способен дотянуться до звёзд, здесь, на твёрдой поверхности, обычно всё кверху жопой. Диалектика, равновесие, там плюс, здесь минус.

Шторок действительно не было. Комнату наполняло внятно порозовевшее утро. Где, спрашивается, соседка?

Зотов насторожился, прислушался. Ровный, едва заметный шум. Фоновый. Ноутбучный.

Преодолевая лёгкую брезгливость (подушки эти бесформенные, чужая незастеленная кровать), Игорь Сергеич потянулся за ноутом, и тот благодарно ответил мягко всколыхнувшимся экраном.

Высветился текст. Русский, но с английским почему-то названием. Со стишком-эпиграфом.

Зотов покрутился, соображая, куда бы приземлиться, остановил свой выбор на стуле с наименьшим количеством тряпок, в итоге скинул и их, и только потом уселся. Уселся и начал читать. Вот что он (с перерывами на походить, попить воды, посмотреть в окно) прочёл:

The man who broke the world

На этой ветке бытия

Живёт семья. Она твоя.

А что же веткой ниже?

Они же. ОНИ ЖЕ!

***

Жан температурил весь вечер. Мама, папа и дед Виталя от него буквально не отходили.

– Наш Жанушонок выздорааавливает, начинааает выздоравливать, – ласково тянула мама, приглаживая Жанины взмокшие вихры. От влаги они казались не рыжими, а какими-то ржавыми. И длиннее, чем сухие.

– Жанко, болеют-то знаешь кто? Фулиганы, – притворно хмурил брови дед.

Фулиган силился улыбнуться, но это больно отдавалось в горле. Да всё во всём отдавалось. Очень высокая температура.

Все по очереди вздыхали.

Жану было жаль, что всем его жаль, а ещё он скучал по другой, верхней семье. Сквозь температуру скучалось даже как-то интересно, всё виделось ярким, но нечётким, и легко можно было представить, что эта семья – и есть та.

А ещё мама, папа и дед волновались и не могли решить, что делать дальше, когда Жан поправиться. Потому что когда он поправится, он снова пойдёт в перемычку, а ведь именно там он так сильно простыл.

Дед Виталя то и дело твердил, что это «немобыть», что дети не должны там простывать – и тут же сам себя осаживал: как же не должны, когда – вот? Жан ведь рассказывал, что мёрзнет. Сильно мёрзнет, и никакое «пододень это, пододень то» не помогает.

А в последний переход случилось и кое-что другое: он словно бы начал вязнуть, не мог двигаться дальше. Всегда бывшая надёжной лестница стала вдруг размягчаться, перекладины-ступеньки – прогибаться, уходить из-под ног, и всё сильней и сильней. Каждая ступенька – как тягучая петля. Тогда он даже закричал, правда тут же всё это и прекратилось. Лестница онормалилась, двигаться стало как обычно легко. И всё-таки неприятности на этом не закончились. Получается, что простыл он именно тогда, в последний переход.

– Вот вылечишься, надо будет тебя подстричь, – продолжала приглаживать Жанины волосы мама.

– Подстричь, да… И ещё показать. Этому… – с расстановкой проговорил дед.

Мама с папой переглянулись.

– Ну что вы, дядь Виталь! – наконец, замахала руками мама. – Ведь рано. Шесть с половиной, какие специалисты?

– Шесть и семь. Семь побольше половины.

– Всего на месяц!

– Если рано, так и скажут.

– Думаете?

– «Думаете»… Знаю!

– Я не хочу, чтобы меня показывали «этому», – сиплым голосом сообщил Жан. На самом деле он не хотел и не не хотел. Просто не понимал, о чём они. – А кто это – «этот»?

– Специалист, – глухо ответил отец.

– Не хочу, – повторил Жан.

– Не хоти-ка ты лучше болеть, – устало улыбнулась мама. – А захоти-ка ты лучше выздороветь, птенчик ты наш мокропёрый. Намокли пёрышки, устали крылышки…

Жан кивнул и тут же поморщился. Горло.

Выздороветь он хотел и так. Сильно.

***

У Специалиста были белоснежно седые волосы и белоснежно седая борода – как у Айболита из мультиков.

С самого начала он принялся звать Жана на «вы», «молодым человеком» и «уважаемым», маму выгнал в коридор и разговаривал с ним один на один, как со взрослым. И вещи говорил взрослые, сложные. Не все, конечно, но некоторые.