Глава 1. Арбузы

Виктория

Амур стреляет, где ему вздумается. И целится, мелкий паршивец, тоже в кого ему вздумается, не взирая на то, какие проблемы он этим создаёт ни в чём не подозревающим людям.

Подъезжаю к дому.

Опять указателя нет! Да что ты будешь делать! У нас в СНТ «Дельфин» завёлся какой-то неадекват. Как только поставят указатель, где сворачивать к нам с шоссе, так этот указатель и дня не может простоять. Неизвестный придурок его обязательно выроет и бросит рядом. А проехать поворот — как воды напиться: деревья стоят плотно, не заметишь и проскочишь, особенно вечером. Потом пилить до перекрёстка, потому что двойная сплошная и камеры на ёлках. Не иначе какой-нибудь дед-физкультурник часа в четыре утра от бессонницы не знает, куда себя деть. Я подозреваю двоих, но некогда этим заняться вплотную.

Заезжаю на территорию посёлка — на участках цветение. Июнь. У меня тоже начинают цвести пионы. Аромат необыкновенный. Так пахнет только в раю, если там есть запахи, конечно, и они там нужны бестелесным сущностям.

Обычно июнь в нашей полосе дождливый, но в этом году не особо.

Настроение всё равно дрянное, никакие цветы не спасают. Даже пионы. Даже когда их целый сад.

На море опять не поеду. Похудеть не получилось. Задница, как была два астраханских арбуза, так и осталась. Только комплексы растить и следить за тем, как Вовка на пляже будет пялиться на разных там молодых длинноногих Даш и Вероник. В прошлый раз почти всё время одна под зонтом у моря просидела, а он то на водных лыжах, то в пляжный бар — поближе к девкам. Разговоры разговаривал.

Весь отпуск себе испортила. Да ещё кормили, как на убой, не отказываться же от такой жратвы, которую у нас только в ресторанах дорогих подают. А там свежак — рыбка, морепродукты.

Разве что с Ленкой поехать Митюхиной, разведёнкой из сорок второго дома. Вот только… Ленка баба добрая, но такое трепло, что потом год ходить отнекиваться от её историй, которые она насочиняет.

Я бы с Наташкой поехала, так она сейчас на мели по-крупному — ремонт, муж не работает, в творческом кризисе, двое детей подростков. Не, она не сможет. У неё сейчас такая жизнь, что даже думать о море — это как думать о полёте на Марс вместе с Илоном Маском. Кстати, я бы не отказалась.

Подъезжаю к дому, открываю ворота, паркуюсь, захожу.

Наливаю на кухне стакан минералки и выпиваю залпом. Замечаю оставленные Вовкой солнечные очки на столе. Рассеянный какой стал, много работает.

Я смотрела на него сегодня утром и пыталась понять, когда он перестал меня видеть.

Он сидел напротив, пил кофе, листал телефон. Лицо у него было такое, как всегда перед выходом: сосредоточенное, слегка раздражённое, будто он уже решает задачи, которые возникнут через три часа.

Он не смотрел на меня. Он вообще перестал на меня смотреть. Смотрел сквозь, мимо, в сторону. Как будто я не человек, а предмет интерьера. Диван, который всегда на месте. Картина, которую перестали замечать после третьего года.

— Я на объект, — сказал, не поднимая головы.

— Понятно.

— Задержусь, наверное.

— Понятно.

Взял ключи, пошёл к выходу. В прихожей остановился, будто вспомнил что-то. Обернулся. Посмотрел на меня. Нет — сквозь меня.

— Ты что-то хотела? — спросил.

«Да, — подумала я тогда. — Хотела, чтобы ты посмотрел на меня. По-настоящему. Как раньше. Хотела, чтобы ты спросил не "ты что-то хотела", а "как ты". Чтобы ты увидел, что я здесь. Что я ещё есть».

— Нет, — сказала я. — Всё нормально.

Он кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Я сразу посмотрела на своё отражение в стекле духовки. Отражение было расплывчатым, но я и так знаю, что там: круги под глазами, появившийся второй подбородок, проклятая шея, которая выдаёт возраст быстрее всего, а дальше — задница. Живота вот нет, но талия почти пропала. И это не от родов, Гришке уже восемнадцать, а Стасику вообще скоро двадцать четыре, у него уже девушка есть.

Это потому что мне сорок пять и ещё потому, что я… Что я? Да в чём я виновата, блин? Вырастила двух сыновей, заботилась о муже, доме — вон сад какой, можно кино про него снимать, работаю периодически, если есть клиент. Я дизайнер интерьеров. В чём меня обвинять? В том, что я стала старше? В том, что жизнь — это не рекламный ролик средства от морщин, где всем женщинам вечно тридцать?

Опять смотрю в это стекло. Провожу рукой по волосам.

Когда-то я носила короткие стрижки, смеялась громко, запрокидывала голову. Когда-то Вовка смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете. Когда-то я верила, что так будет всегда.

Потом пришли дети, ипотека, бизнес, дом. Потом я перестала замечать, когда он перестал меня замечать. Может, это случилось одновременно. Может, мы просто разучились смотреть на друг друга.

Подхожу к большому зеркалу в прихожей. Я не люблю в него смотреться. Оно большое, в полный рост, с красивой рамой — моя работа, десять лет назад. Я тогда проектировала этот дом, думала, что буду жить в нём счастливо. Дом получился. Счастье не очень.

Смотрю на себя. По-настоящему. Как смотрят на незнакомого человека, которого нужно оценить. Или как смотрят на себя в примерочной. Страшное место.

— Дура, — говорю своему отражению. — Ты думаешь, он смотрит на твой вес? Он вообще на тебя не смотрит. Хоть ты похудей, хоть лопни.

Отражение молчит. Отражения вообще не любят, когда им говорят правду. Они предпочитают, чтобы их хвалили. Или чтобы их вообще не трогали. Мудрые создания.

Отхожу от зеркала, иду на кухню, сажусь, беру телефон и звоню Митюхиной.

— Лен, привет.

— О, Викуля, здравствуй! — голос у Митюхиной такой, будто она только и ждала звонка. И она его ждала. Она всегда ждёт звонка. У неё телефон — это орган чувств. — А я тут как раз...

— Т-сс. Я просто хотела спросить... как ты? Как дела?

Митюхина на секунду замолкает. Переваривает неожиданный поворот. Обычно ей звонят с новостями, а тут такой вопрос. Философский почти. Экзистенциальный.

— Да нормально, — говорит она наконец. — Живу. А ты?

— Живу. Не скажу, что радостно.

— Вик, — Митюхина понижает голос до конспиративного шёпота. Так говорят, когда делятся тайной или когда обсуждают, сколько скидка на оливковое масло первого отжима в соседнем магазине. — Ты чего? Голос странный.

— Всё нормально, Лен. Правда. Просто подумала... может, на море съездим? Вдвоём?

— Вдвоём?

— Ну да. Ты же одна, я... ну, может, я тоже одна поеду. Отдохнуть.

Митюхина снова замолкает. На этот раз дольше. В её голове сейчас происходит тектонический сдвиг. Сплетни сталкиваются с сочувствием. Любопытство борется с деликатностью.

— А Вовка?

— Вовка, наверное, работать будет.

— А-а-а, — тянет Митюхина. Она явно что-то понимает. Или думает, что понимает. Скорее второе. Но спорить с ней бесполезно, у неё уже готов заголовок: «Скандал в Дельфине: жена уезжает на море без мужа — что происходит в семье известного строителя?». У нас, кстати, несколько мужиков-строителей живут в посёлке, но все поймут, что это про нас, меня и Вовку. — Ну, давай. Я за. Только ты... ты только ни о чём не думай. Отдых — он отдых и есть.

— Я ни о чём не думаю, Лен.

— Конечно-конечно.

Договариваемся созвониться на неделе. Отключаюсь и знаю, что Митюхина уже, наверное, строчит сообщения всем подругам: «У Вики из двадцатого что-то с Вовкой, она на море одна собралась». Интересно, сколько времени пройдёт, пока это дойдёт, к примеру, до председателя? Часа два? Три? Меньше. Надо ставить таймер.

Но я не злюсь. Митюхина — она такая. Трепло, но душа нараспашку. В прошлом году, когда Гришка болел, а мне надо было к клиентам, она всю неделю около него сидела, кормила, поила, убиралась и даже обиделась, когда я ей хотела что-то за это подарить — духи какие-то. Не взяла. Сказала: «Я не за подарки, я по-человечески». И это правда. Она трепло, но человеческое в ней сильнее.

Снова подхожу к зеркалу. Смотрю. Делаю глубокий вдох.

— Ладно, — говорю вслух. — До августа ещё два месяца. За два месяца можно... ну, попробовать…

Беру телефон, нахожу в интернете программу тренировок для начинающих. Смотрю на упражнения. Потом думаю и закрываю. Потом открываю снова. Потом звоню в студию йоги, которая в соседнем посёлке. Он побольше, там и магазины есть, и почта, и даже храм.

— Здравствуйте, у вас есть места в группу для начинающих?

— Для женщин после сорока? — уточняет девушка на том конце.

Я хочу возмутиться, но не возмущаюсь.

— Да, — говорю я. — Для женщин после сорока.

Записываюсь на среду.

— Посмотрим, — говорю я зеркалу. — Посмотрим, кто кого.

Зеркало молчит. Но, кажется, одобрительно.