Глава 1

То, что за мной хвост я заметила еще в центре.

Дождь бьёт по крыше моей «Тойоты» так, будто пытается проломить её. Я сжимаю руль, и мои пальцы белеют от напряжения. Не от холода — от страха. В зеркале заднего вида два огня фар. Чёрный внедорожник. Он преследовал меня от самого города, от той конторы, где я была настолько глупа, что взяла деньги у этих улыбчивых ублюдков.

— Всего сто пятьдесят, девочка. На учёбу, на жизнь. Вернёшь, как устроишься.

Я не устроилась. Работы нет. Мать давно сгинула в своих загулах, оставив мне в наследство лишь кучу её долгов и эту развалюху. А эти... они уже не улыбаются. Теперь их интересует «компенсация». Или я.

Я даю газу. Мотор хрипит, машина дёргается. На пустынной развязке я понимаю — не уйти. Они резко выскакивают на встречку, блокируют мне путь. Я бью по тормозам. Резина визжит по мокрому асфальту. Моё сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Двери внедорожника распахиваются. Выходят двое. Знакомые лица. У одного в руке — монтировка. Не для того, чтобы запугать. Для дела.

— Где деньги, Яна? — его голос режет слух, как этот дождь — кожу.

Деньги. Их нет. Есть только животный ужас, который сейчас парализует меня. Но есть и что-то другое. Глубже. Яростное, чёрное, поднимающееся из самой грязи моего существования. Злость. На них. На себя. На всю эту прогнившую, несправедливую жизнь.

— У меня нет! — кричу я, и голос срывается в хрип. — Я найду! Дайте время!

— Время кончилось, — говорит второй, подходя ближе. Его глаза бегают по мне, оценивающе, гадко. Я понимаю, что «отработать» долг они готовы не только деньгами.

И тогда эта чёрная ярость прорывается наружу. Я не думаю. Я действую. В руке — мой старый, разбитый телефон. Последнее, что у меня есть. Я замахиваюсь и швыряю его в лобовое стекло их машины изо всех сил. Словно могу разбить этим жестом всю свою беспомощность. Раздаётся глухой, удовлетворяющий удар.

На секунду они в ступоре. Потом один из них, с лицом, перекошенным от злости, хватает меня за руку. Его пальцы впиваются в мясо. Боль. Страх. И снова — тот дикий всплеск. Я выдёргиваю руку, и моё колено само находит его пах. Тяжёлый, грязный удар. Он стонет, отпускает.

Я уже тянусь к ручке своей машины, когда вижу свет. Новый. Не их. Другие фары, призрачные в пелене дождя. Длинный, чёрный «Бентли». Он остановился в стороне. Зритель.

Вот и всё, — мелькает мысль. Сейчас выйдет ещё один такой же, в дорогом костюме, посмотрит на эту грязную разборку и уедет. Мир богатых и сильных отделён от моего мира тонированными стёклами.

Но дверь «Бентли» открывается.

Из неё выходит мужчина. Не выбегает. Выходит. Дождь заливает его с головой, но он, кажется, его не замечает. Он идёт медленно, уверенно. И в его движении, в самой его фигуре, есть что-то... неотвратимое. Как движение лавины. Всё внутри меня замирает — и от страха, и от какого-то странного, мгновенного осознания: вот он. Настоящая сила. Не та, что бьёт монтировкой. Та, что даже молча может раздавить.

Я слышу его голос. Низкий, спокойный, режущий шум дождя.

— У вас проблемы… — спрашивает он у них, — с этой особой?

Смотрит на меня. Его взгляд — холодный, стальной, без единой эмоции — скользит по мне, и мне почему-то хочется прикрыться, спрятать своё грязное, мокрое, жалкое состояние. Но я не отвожу глаз. Встречаю его взгляд своей злостью, своим вызовом. Смотри, ублюдок. Смотри на то, во что ты никогда в жизни не опустишься. Он называет меня «особой». Словно я не человек, а неопознанный объект, мешающий движению.

— Что ты им должна? — произносит равнодушно.

И меня снова пробивает на дерзость.

— А тебе-то не пофиг? Иди своей дорогой, придурок!

Я жду, что он рассердится. Ударит. Но уголок его рта лишь дёргается. Как будто я сказала что-то забавное. И в этом — ещё большее унижение.

Дальше происходит что-то нереальное.

— Сумму, — говорит он кожанке.

— Сто пятьдесят, — тот быстро сориентировался.

Его водитель, гора мускулов с каменным лицом, выдаёт пачку денег. Мои кредиторы, мгновенно превратившиеся в подобострастных шакалов, исчезают.

И вот мы остаёмся одни. Я и он. Под этим проклятым дождём. Вся моя адреналиновая ярость уходит, оставляя пустоту и леденящее понимание: я только что выпрыгнула из окна и попала в пасть льву.

— Ну что, герой? Ждёшь "спасибо"? — я пытаюсь снова надеть маску наглости. Это всё, что у меня есть. — Деньги свои списывай в убыток.

Он смотрит на меня так, будто изучает редкий, но не слишком ценный экземпляр. И произносит слова, от которых кровь стынет в жилах:

— Я и не собираюсь их списывать. Теперь ты должна их мне.

Мир переворачивается с ног на голову. Я не свободна. Я просто сменила кредитора. И этот новый... Он в тысячу раз страшнее. В его холодных глазах нет алчности тех уродов. Там есть расчёт. И интерес. Холодный, хищный интерес.

— Катись к черту! — это последний крик отчаяния. Я тянусь к своей машине, к этому символу хоть какой-то свободы.

— Глеб.

И гора-водитель мягко, но непреодолимо встаёт на моём пути. Его взгляд пустой. Он просто выполняет приказ. И я понимаю, что игры кончились.

Мне некуда деваться. Страх перед теми, кто только что уехал, более конкретен, более грязен. Этот мужчина... он пугает иначе. Глубоко, до дрожи в коленях, которую я изо всех сил стараюсь подавить. Он пугает той силой, которая даже не нуждается в крике.

Я проигрываю. Осознание горькое, как полынь на языке. Медленно, ненавидя каждое своё движение, я открываю дверь его «Бентли». Запах дорогой кожи и чистоты бьёт в нос, вызывая тошноту. Это запах другого мира. Чужого. Я падаю на сиденье, стараясь оставить как можно больше мокрых следов. Мой маленький, жалкий акт саботажа.

Он садится рядом. Пространство салона мгновенно сжимается. Я чувствую его тепло, его присутствие — массивное, подавляющее. От него пахнет не дождём, а чем-то дорогим, древесным и... опасным. Я вжимаюсь в дверь, стараясь занять как можно меньше места.

— Яна, да? — его голос звучит прямо рядом. Спокойно. Без эмоций.

— Пошёл ты, — выдавливаю я, уставившись в потёкшее стекло. Внутри всё бунтует. Но я должна держаться. Должна. Если я сломаюсь сейчас, он уничтожит меня полностью. Я молчу. Стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Чувствую, как дрожит нижняя губа, и кусаю её до крови, чтобы остановить дрожь. Боль помогает. Она реальна. Она моя.

А потом я чувствую, как атмосфера в машине меняется. Напряжение, что висело в воздухе, не исчезает, но... трансформируется. Я осмеливаюсь бросить на него быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. Он откинулся на сиденье, и на его лице... нет, не злорадства. Что-то другое. Предвкушение. Как у охотника, выследившего редкого, строптивого зверя.

И в этот момент, сквозь всю ненависть и страх, во мне пробивается что-то тёмное и запретное. Искра любопытства. Кто он? Что он со мной сделает? И... дрожь. Не только от страха. От этой близости к такой грубой, необузданной мужественности. Он — как скала, о которую вот-вот разобьются все мои волны. Это отвратительно. Это гипнотизирует.

Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как жар разливается по щекам. Ненавижу его. Ненавижу себя за эту мгновенную, предательскую слабость. Но больше всего я ненавижу то, что он, кажется, уже знает правила игры, о которой я не имею понятия.

Глава 2

Дождь хлёстко бьёт по стеклу «Бентли», размывая огни вечернего города в мокрую акварель. Я откидываюсь на кожаном сиденье и смотрю в окно без интереса. Ещё одна скучная встреча, ещё один контракт, подписанный без души. Мир стал пресным, как дистиллированная вода.

— Босс, впереди что-то не то, — голос Глеба, моего водителя, спокоен, но в нём слышна стальная нотка.

Поднимаю взгляд. Впереди, на пустынной развязке, две машины стоят наискосок, перекрыв полосу. Рядом со старенькой «Тойотой» мечется фигурка в ярко-розовой ветровке. Чёрный внедорожник с тонировкой. Из него выходят двое крепких парней.

— Объезжай, — говорю равнодушно. Бандитские разборки меня не интересуют. Они остались далеко в прошлом.

Но в этот момент фигурка в розовом резко дёргается, и свет моих фар выхватывает её лицо. Молодое, искажённое яростью. Девчонка, пацанка. Она что-то кричит, размахивает руками, и одним резким движением швыряет в лобовое стекло внедорожника какой-то предмет. Раздаётся глухой удар.

— Ого, — невольно вырывается у Глеба.

Один из парней хватает её за руку. Она вырывается, бьёт его коленом в пах. Тот, согнувшись, отступает. Второй лезет в машину, видимо, за подмогой. Ситуация грозит перерасти в нечто неприятное и публичное.

— Остановись, — вдруг говорю я. Голос тихий, но Глеб замирает как вкопанный и плавно притормаживает в десяти метрах от разборки.

Выхожу из машины. Дождь моментально залепляет мой кашемировый плащ, но я даже не морщусь. Моё появление настолько неожиданно и… весомо, что все замирают. Подхожу, не спеша, оцениваю обстановку. Девчонка, задыхаясь, оборачивается на меня. Глаза — огромные, карие, полные звериной злобы и бесстрашия. Лицо в каплях дождя и, кажется, крови из разбитой губы.

— У вас проблемы, — спрашиваю я парня, который уже выпрямился, но всё ещё держится за пах, — с этой особой?

— Добрыня Никитич? — в его голосе появляется неуверенность. Он явно узнал. — Мы тут… небольшой разговор.

— Я вижу. И слышу, — смотрю на девушку. — Ты им что должна?

— А тебе-то что? — выпаливает она, сверкнув глазами. Голос хриплый, но красивый. — Иди своей дорогой, придурок!

Уголок моего рта дёргается. Наглость отчаянная, почти красивая в своей самоубийственности.

— Сумму, — говорю кожанке.

— Сто пятьдесят, — тот быстро сориентировался, поняв, что можно решить вопрос с выгодой.

Не торгуюсь. Киваю Глебу. Тот выходит, вручает кожанке толстую пачку купюр. Тот пересчитывает, ухмыляется.

— Повезло тебе, Яна… — бросает на девушку грязный взгляд. — Смотри, при следующей встрече может не повезти…

— А ты смотри, как бы я тебе по яйцам не приехала в следующий раз! — огрызается она.

Кожана, брезгливо фыркнув, машет рукой. Они садятся в машину, разворачиваются и уезжают. Остаёмся мы вдвоём с этой взъерошенной дикаркой под хлещущим дождём.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит на меня с нескрываемым презрением.

— Ну что, герой? Ждёшь «спасибо»? Не дождешься. Деньги свои списывай в убыток. Я их не просила.

— Я и не собираюсь их списывать, — спокойно говорю я. — Теперь ты должна их мне.

Она замирает.

— Катись к черту! — она тянется к ручке двери.

— Глеб, — говорю я, не повышая голоса.

Водитель мягко, но неотвратимо блокирует ей путь к её машине.

Она сжимает кулаки, дыхание становится частым-частым. Карие глаза выжигают во мне дыру. Ненависть исходит от неё волнами. И что-то ещё… дикая, необузданная сила.

Медленно, будто каждое движение даётся с невероятным усилием, она открывает дверь «Бентли» и плюхается на заднее сиденье. Запах дешёвых духов и ярости заполняет салон.

Сажусь рядом. Машина трогается.

— Яна, да? — спрашиваю я, глядя прямо перед собой.

— Пошёл ты, — выдавливает она, уставившись в окно. Больше ничего не отвечает. Но я вижу, как сжались её плечи под мокрой розовой ветровкой. Как дрогнула нижняя губа, прежде чем она её закусила до крови.

Откидываюсь на сиденье. Скука куда-то испарилась. В воздухе пахнет грозой, мокрым асфальтом и обещанием большой, увлекательной войны. А я всегда любил выигрывать войны.

Особенно против тех, кто смотрит на меня глазами, полными ненависти и несломленной гордости.

Глава 3

Я сижу в «Бентли», прижавшись к холодному стеклу. Оно прозрачное и чистое, но чувствую я себя так, будто нахожусь в клетке. Ее железные прутья опутывают пространство вокруг, я не могу выбраться наружу, и все, что мне остается — это смотреть по ту сторону и жалеть, что именно он ехал по этой дороге сегодня. Будь на его месте кто-то другой, возможно мне удалось бы уйти от тех верзил. Уйти и скрыться. Не быть должной… Но все карты спутал этот… Бандит с личным водителем.

От него исходит тихое тепло и запах дорогого дерева, кожи и чего-то неуловимого, мужского, властного. Я стараюсь дышать как можно тише, как можно меньше. Занимать меньше места. Мне кажется, если я буду вести себя как призрак, он, может быть, забудет обо мне. Хотя уже знаю — нет. Не забудет. Его внимание — тяжёлое, ощутимое — висит в воздухе салона, как напряжение перед грозой.

Мы едем куда-то. Город за окном мелькает незнакомыми, слишком чистыми, слишком яркими улицами. Я не знаю, куда. Это неизвестность сжимает мне горло холодными пальцами. В тюрьму знаешь, куда везут. Здесь — нет.

Он молчит. Его молчание громче любого крика. Оно заполняет собой всё пространство, давит на барабанные перепонки. Я украдкой, под прикрытием мокрой пряди волос, бросаю на него взгляд. Его профиль резко высечен в полумраке салона. Сильный подбородок, прямой нос, брови, сдвинутые в лёгкой задумчивости. Он не выглядит злым. Он выглядит... сосредоточенным. Как инженер перед сложной схемой. И я — эта схема. Неисправная, проблемная.

От этой мысли внутри всё холодеет. Я не человек для него. Я — «проблема». Вещь, которую нужно починить или утилизировать.

Машина плавно съезжает с широкой улицы и ныряет в тихие, тёмные переулки, застроенные не домами, а... особняками. За высокими заборами, в глубинах участков, мерцают одинокие огни. Здесь пахнет не городом — деньгами. Тихими, старыми, железобетонными деньгами.

«Бентли» останавливается у массивных чёрных ворот. Они бесшумно разъезжаются. Мы въезжаем, и ворота смыкаются за нами с мягким, но окончательным щелчком. Ловушка захлопнулась.

Передо мной вырастает не дом — крепость. Большая, холодная, из тёмного камня и стекла. В ней горят несколько окон, но свет из них кажется нежилым, декоративным, как витрина. Ничто не кричит о том, что внутри есть жизнь.

Глеб, кажется так зовут верзилу-водителя, открывает мне дверь. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Я вылезаю, поскальзываясь на мокром гравии подъездной дорожки. Мои кроссовки хлюпают. Я чувствую себя грязным, мокрым пятном на этой безупречной картине.

Он выходит с другой стороны, не оглядываясь, идёт к дубовой двери. Его пальто развевается за ним. Он знает, что я последую. У меня нет выбора.

Я иду, волоча ноги, стараясь не смотреть по сторонам. Вхожу вслед за ним в дом. Внутри пахнет чистотой, воском для паркета и пустотой. Всё огромно, высоко, бездушно. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии. Как в дорогом отеле, где никто не живёт по-настоящему.

— Вон там, — его голос, гулкий в этом пустом холле, заставляет меня вздрогнуть. Он кидает короткий взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. — Твоя комната. Не бардачить. Утром в семь завтрак. Опоздаешь — останешься голодной.

Его тон ровный, инструктивный. Как будто он инструктирует нового сотрудника по технике безопасности. Меня это злит до дрожи. Я прохожу мимо него, нарочито громко топая мокрыми подошвами по зеркальному паркету, оставляя за собой грязные следы. Мой маленький, жалкий бунт. Я с силой хлопаю дверью комнаты, в которую зашла.

И замираю, прислонившись спиной к дереву. Тишина. Глухая, давящая тишина этого дома обволакивает меня. Сердце колотится где-то в горле. Что теперь? Что он со мной сделает? Заставит мыть полы? Чистить его туфли? Или... что-то ещё? В голове проносятся самые тёмные сценарии, и от них становится тошно.

Комната... она красивая. Слишком красивая. Большая кровать с белоснежным бельём, огромное окно, свой собственный санузел с блестящей сантехникой. Всё кричит о роскоши, в которой я никогда не жила. И от этого становится ещё страшнее. Это не комната. Это клетка. Просто очень дорогая.

Я скидываю мокрую ветровку на идеально заправленную кровать, пачкаю её. Потом медленно стягиваю промокшие джинсы и свитер. Стою посреди этой незнакомой роскоши в одном белье, дрожа от холода и страха. Моё отражение в тёмном окне — бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы, синяк под глазом. Я выгляжу как призрак, забредший не в тот дом.

Что будет завтра? Что будет через неделю? Я не знаю. Я ничего не знаю. Вся моя жизнь, всё моё жалкое, но хоть какое-то предсказуемое существование осталось там, в дожде, у разбитой «Тойоты». Здесь — только он. Этот человек со стальными глазами и тихим, неумолимым голосом.

Я заползаю под одеяло, не решаясь даже принять душ. Ткань холодная, гладкая, чужая. Я сжимаюсь в комок, стараясь стать меньше. Глупо надеяться, что если я буду очень тихой и очень маленькой, он забудет, что я здесь. Но другой надежды у меня нет.

Из-за стены доносится приглушённый звук — его шаги. Твёрдые, уверенные. Он ходит по своему кабинету. Он думает. Возможно, думает обо мне. О своей новой «проблеме».

Я закрываю глаза и закусываю губу до боли, чтобы не заплакать. Слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Они — признак слабости. А слабых здесь, в этом мире из стали и стекла, ломают первыми.

Завтра в семь. Завтра начнётся что-то новое. Что-то страшное. И единственное, что у меня есть, — это моя злость. Хрупкая, тлеющая искра где-то глубоко внутри. Я должна беречь её. Это моё единственное оружие в предстоящей войне, правила которой я ещё даже не знаю.