Прими же тьму внутри себя, ибо она — защита от тех, кто хочет воспользоваться твоим светом.

Ночь нечисти и ведьм

Летний воздух был прозрачным и пряным. Я стояла на теле поваленного дуба, чьи корни, вывернутые бурей, тянулись к небу, как каменные пальцы. Утреннее солнце заливало опушку медовым светом, играя в кронах могучих сосен. Я закрыла глаза, чувствуя под босыми ногами бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Приветствую тебя, Солнышко-батюшка! Благослови дух, душу и тело мое, да пребуду в здравии и благодати, — прошептала я, и ветерок унес слова в шелест листвы. — Велес-батюшка, освяти мне путь-дорогу, будь со мной, оберегай незримой дланью своей.

Открыв глаза, я услышала тихий перешепот березок неподалеку. Точно — сам Могучий ответил на мою молитву.

Поклонившись трижды на все четыре стороны, я оставила корзинку с румяными яблоками на пне — требу лесному Богу. Велес был особенно близок нашему роду: именно он благословил бабушку Озару на постижение ведических знаний и тайн природы.

Вместе с бабушкой-ведуньей я жила в старой избушке на самой опушке, у границы с деревней, где родилась.

Меня отдали на попечение Озаре, когда мне было четыре года. Родители, простые деревенские, сразу разглядели во мне дар. Под строгим, но мудрым началом ведьмы я погружалась в тайны чащи, училась понимать ее силу и обращать в целебные снадобья.

Каждое утро мы с наставницей уходили в лес. Ходили по забытым тропам и зыбким болотам, собирали травы в положенный час, когда их сила была на пике. Баба Озара сказывала древние были да сказки, прививая мне почтение к Матери-природе и существам, что таятся в ее сумраке.

Лес стал мне домом. Я училась слышать шепот духов земли, набиралась опыта травницы. Открывала для себя диковинные растения, способные исцелить не только телесные, но и душевные хвори. Понемногу стала понимать язык деревьев и зверей. Зверье, чувствуя во мне родственную душу — дитя Велеса, — иной раз само выводило к нужной травинке.

— Шурка! Где ты шляешься, баламутка?! — из глубины леса донесся хриплый оклик бабы Озары.

Серебряный пучок полыни в руке, я пустилась по тропинке к дому.

— Я здесь, бабушка! — Улыбнулась я, завернув за бурелом и увидев сгорбленную фигуру на пороге.

Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитых зим, обрамляла гудая коса седых волос. Взгляд, острый и пронзительный, выискивал малейшую оплошность.

— Не бабушка я тебе! — отрезала ведунья, и голос ее проскреб тишину, как сухая ветка по стеклу. — Кровиной не приходилась!

— Не гневись, Баба Озара, — смиренно ответила я. — Я принесла, что наказывала.

Я полезла в берестяной кошель и достала узелок с маковыми зернами, собранными на рассвете.

— Дай-ка, — бросила старуха, и в ее тоне звенела спешка.

Морщинистые пальцы выхватили сверток и скрылись в полутьме сеней.

Назначение этих зерен я знала не понаслышке. Полнолуние шло на ущерб, и в лесу начиналось время глухих чар. Наряду с добрыми духами просыпалась нечисть, верная изначальной тьме. Мы с бабкой не покладая рук готовили обереги для деревни, что веками держалась под защитой таких, как мы.

Смешивая травы и семена, взывая к Роду и духам Вещего леса, оставляя им требы на пнях, мы старались оградить люд от наступающей тьмы ущербной луны.

С наступлением сумерек небо развернуло бархатный полог, усыпанный искрами. Луна, полная скрытой мощи, лила на землю холодный свет.

Воздух в чаще густел, наполняясь пульсацией древней силы.

Под наблюдением наставницы я приступила к ритуалу, повторяя движения, отточенные поколениями.

Венки из полыни, пропитанные освященной водой и солью, плелись с молитвой. Каждый жест был отточен, каждый шепот сливался с дыханием леса.

Когда последний луч солнца угас, настал час. Полночь.

Баба Озара вышла из-под крон елей, в ее глазах горела решимость. В руках она несла глиняный горшок с тлеющими углями, и свет играл на ее суровом лице.

Мы рассыпали священный мак с солью по границе леса и пашни, выводя на земле обережные узоры. Эти зерна, заговоренные под месяцем, должны были отвадить нечисть и призвать добрых духов, хранителей чащи.

После я развесила полынные венки на березах у дома. Ночная тишина ожила стрекотом сверчков. Туман стлался по мшистой подстилке, а под сенью древних елей шепталось что-то давно забытое. Лесные звери, привлеченные ритуалом, выглядывали из укрытий, их глаза поблескивали в темноте любопытством и страхом.

Когда последнее зерно упало на межу, в лесу воцарилась звенящая тишина. Воздух словно наэлектризовало, граница между Явью и Навью истончилась, стала зыбкой.

Мы с бабкой стояли плечом к плечу, связанные общим делом, преодолевая пропасть между человеческим и диким, древним. Взгляд ведьмы смягчился, и в нем мелькнуло одобрение.

— Справно, дитятко, — прохрипела она. — Нынче деревня поспит спокойно.

Внезапно тишину разрезал душераздирающий вопль. Звук, неестественный и тоскливый, пронесся по чаще, заставив похолодеть кровь. Я вцепилась в оберег Велеса на груди.

— Что это, бабушка? — прошептала я, когда новый стон проскреб ночь.

Ее глаза сузились, в них вспыхнула тревога.

— Домой, Шурка. Запри двери и ставни наглухо. Никому не отворяй. Даже мне, — жестко приказала она.

— Но как же ты...

— Я сама постучусь, коли придется. Руки еще служат. Ступай!

Я кивнула и, обернувшись, увидела, как ее фигура растворяется в непроглядной тьме подлесья.

Задвинув тяжелый засов, я захлопнула ставни и зажгла свечу из пчелиного воска, чтобы отогнать мрак и собственный страх.

Поставила на печь чугунок с травами, чтобы успокоить нервы, и чуть не выронила ковш. Снаружи послышался тихий стук.

Дыхание застряло в горле. Еще два стука — настойчивее. Потом еще один, на сей раз в ставень.

— Чую тебя, голубушка, — проскребло за стеной хриплым шепотом. — Чую, молодая, девичья плоть... Отвори, душенька... Я тут... Жду. Жду-пожду.

Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о светлом. О родителях, о младшей сестренке Милане...

Но я чувствовала — за дверью кружит что-то голодное и злое, жаждущее моего приглашения.

— Шурка, грей воду! — голос бабы Озары ворвался в тягучую тишину, заставив меня вздрогнуть.

Я вскочила и увидела, как старуха вводит в избу раненого мужчину, почти неся его на себе. Его окровавленная рука бессильно свисала.

— На лавку, — бросила Озара, укладывая незнакомца на дубовую скамью, застеленную грубым холстом. — Очисти раны. Я зелье заварю.

Кивнув, я бросилась к нему.

Мужчина дышал тяжело и прерывисто. Рубаха на нем была разодрана, будто когтями, а лицо скрывала налипшая грязь и кровь.

Я смочила тряпицу и осторожно начала обтирать его грудь и шею, обнажая кожу. Когда я добралась до лица, у меня перехватило дыхание.

Оно было удивительно прекрасным: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок. Ярко-рыжие волосы, густые и вьющиеся. Такая красота казалась неестественной, способной заманить доверчивую душу в самую чащобу.

Любопытство пересилило.

— Что с ним случилось, бабушка?

Озара, растирая темную мазь на его изорванных запястьях, мрачно ответила:

— Охотник. Дружина их в лесу заблудилась. Леший, видно, сбил с пути... А на ущербной луне на них упыри набрели. Этот — единственный, кого успела выхватить. Остальным не повезло.

У меня задрожали руки, когда я обрабатывала глубокие царапины на его ключице.

— Бабушка... Пока тебя не было, в дверь стучали. Я не открыла.

Она пристально взглянула на меня, и в уголках ее глаз заплясали хитрющие огоньки.

— И правильно! Отвори — сейчас бы с пустыми глазами сидела, а то и хуже. Упыри только приглашения и ждут.

Я глотнула. Упыри... Живые мертвецы, восставшие из могил или укушенные сородичами. Проклятые твари, что пьют кровь и разносят мор. Из-за них вымерла не одна деревня по округе.

Я посмотрела на спящего юношу. Вблизи его черты были еще более гипнотизирующими. Но я знала — красота в лесу часто бывает ловушкой. Да и давно дала зарок не поддаваться сердечной слабости.

Баба Озара хмыкнула, прерывая мои мысли.

— Что, Шурка, глаз положила на молодца? — подколола она, лукаво поблескивая глазами.

Щеки мои вспыхнули, и я поспешила к печке, якобы помешать отвар.

— Чего зарделась, девонька? — не унималась старуха. — Все сверстницы твои давно замужем, ребятня по двору бегает. А ты все со старухой по болотам шляешься. Коли суженый твой найдется — бросишь меня, сироту?

— Никого мне не нужно! — вырвалось у меня с жаром. — Не поддамся такой слабости! Обещаю, всегда буду с тобой. Мой долг — перенять твое знание и оберегать деревню.

Ведьма лишь ехидно фыркнула и, закончив с мазью, удалилась в свою каморку, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Забравшись на теплую лежанку за занавеской, я пыталась уснуть. Мысли путались: леденящий душу стук в дверь, упыри за стенами, спасенный красавец с рыжими волосами...

Погружаясь в беспокойный сон, я молилась о безопасности бабушки и деревни. И клялась себе не терять бдительности. Тьма уже стучалась к нам в дом, и спасти от нее могли только свет да крепкий оберег.

Зааркань меня, коли сможешь

Сердце колотилось, пока я сидела на дубовой скамье у печи и не могла отвести глаз от незнакомца. Лицо его, будто высеченное резцом таинственного бога, дышало силой, а волосы — ярко-рыжие, цвета осенней купальницы — казалось, впитали само солнце и теперь тихо тлели в полумраке клети. Я все еще боялась, что он — порождение полудрёмы, лесная морока, что растает с первым криком петуха.

Невольно рука потянулась, чтобы поправить выбившуюся на его лоб медную прядь. Пальцы дрожали от благоговения, будто передо мной лежал не раненый путник, а явленное чудо. Но едва я собралась коснуться его кожи, из соседней горницы донесся ровный, настойчивый гул прялки — бабушка бодрствовала.

Я отдернула руку, словно обожглась, и чувственный румянец залил щеки. Разум, затмеваемый любопытством, прояснился: нужно уйти. Скрыться. Нельзя подпускать к сердцу это сладкое, незнакомое смятение.

Я выскользнула во двор, затая дыхание, и укрылась за углом избы, в прохладной тени, пахнущей смолой и влажной землей. Что делать? Подойти? Заговорить? Он был не похож на деревенских парней, чьи шутки и взгляды я давно научилась читать. От него веяло иным ветром — заморским, горным, несущим запах незнакомых трав и дальних дорог.

— Гой еси, наш гость полуночный! Оклемался уж небось? — донесся из избы хрипловатый, но неожиданно мягкий голос бабы Озары.

Я прильнула к теплым бревнам, стараясь уловить слова, но ветер уносил обрывки разговора. Слышна была лишь та непривычная теплота в голосе ведуньи, с которой она обращалась к незнакомцу. Это задевало и будоражило еще сильнее.

— Мёд стоялый будешь? — вдруг ясно прозвучал вопрос, и в нем звенела знакомая озорная нотка.

У меня екнуло сердце. Если он согласится, мне придется войти. Встретиться с ним взглядом. Заговорить.

— Шурка! Подь сюды! И медовуху прихвати из погреба! — властный оклик старухи прорезал воздух, не оставляя выбора.

Стиснув зубы, я спустилась в погреб, где пахло землей, квашеными яблоками и дубом. Достала глиняный кувшин с медовухой, выдержанной три зимы — густой, как сам лесной мед, и терпкой. Поднимаясь, старалась не расплескать ни капли этой драгоценной влаги.

Переступив порог клети, я нарушила тихую беседу. Воздух словно застыл. Его глаза — цвета лесного ореха, подернутые дымкой усталости и боли — встретились с моими. В них вспыхнуло любопытство, живое и острое, от которого по спине пробежали мурашки. Руки дрогнули, когда я ставила тяжелый кувшин на дубовый стол.