Глава I. Ночь Рима

Утренний воздух был напоен ароматом лаванды и свежеиспеченного хлеба. Я стояла на краю балкона, мраморные перила которого помнили сотни прикосновений, глядя на пробуждающийся город. Солнце окрашивало черепичные крыши в золотистые оттенки, заливая теплым светом узкие улочки Субуры — моего родного квартала.

Я — Атилия, дитя этого беспощадного и прекрасного города. Рим — моя колыбель и моя темница. Каждое утро я начинаю с молитвы богам, прося защиты и милости, ибо знаю — мой дар не благословение, а проклятие. Какой мой дар?… Он очень прост в своем описании, но сложен в понимании его происхождения.

Закрыв глаза, я прижала руку к груди, чувствуя тихое биение сердца. Мысли других людей, как острые иглы, царапали мое сознание. И я их слышала. Слышала, как свои. Не все четко, не все разом. Но если случай располагал, я могла залезть в голову любому человеку и прочитать его мысли от корки до корки.

Сегодня мысли римлян были особенно тревожны — словно город предчувствовал какую-то надвигающуюся на него беду.

Моя мать Василина суетилась на кухне внизу, помогая Гаю — её новому любовнику — собирать травы для лавки. Их голоса доносились глухо, но я различала каждое слово, каждый вздох. Гай иногда смотрел на меня с тайным обожанием, которое старательно прятал за маской делового партнёра. Мама встретила его на улице, он помог ей донести тяжелые сумки с рынка. Так они и сдружились. Но стоило Гаю увидеть меня… Нет, не стоит мне развивать эту тему в голове. Все наказуемо, все боги видят и слышат. Порочные мысли особенно.

Мой отец погиб на аренах гладиаторов, когда мне было четыре года. Я помнила лишь его широкую улыбку и запах кожаных доспехов. Мать вышла замуж второй раз — за торговца солью из Сиракузы, который относился ко мне с нежностью отца. Но он умер. Антонинова чума. Мама очень горевала по нему, но не долго. Гай помог ей справиться с этим горем.

Рим... Город контрастов, где роскошь соседствует с нищетой, где боги играют судьбами смертных, как марионетками.

И у моей благовидной жизни есть обратная сторона блестящей монеты. И она теневая, секретная. Началась эта жизнь, как только я поняла, что чтобы хорошо жить, надо уметь хорошо себя подать в мир.

Я — куртизанка, но не простая. Моя профессия — это не только способ заработать на лечение моей хрупкой, болезненной с рождения плоти, но и маска, позволяющая выживать в этом жестоком мире.

Сегодня утром мне было особенно тяжело. Накануне был сложный вечер в таверне, где я подрабатываю. Сенатор Луций Веспер — могущественный и жестокий человек — снова пытался добиться моего расположения. Его мысли были липкими, как смола, полными похоти и ненависти.

Я отвергла его. И знаю, что этот отказ дорого мне обойдется.

Внизу неожиданно раздался звон посуды — Гай уронил глиняный кувшин. Я услышала его мысли раньше, чем он произнес вслух: "Проклятье... Василина убьет меня за этот кувшин."

Глава II. Хрупкая Атилия

Гай поднял осколки кувшина, его руки слегка дрожали от изнурительного труда на складах рынка. Я спустилась вниз, чтобы помочь ему, но он жестом остановил меня:

— Нет, Атилия. Не стоит. Твои руки слишком нежны для такой работы.

Его мысли были прозрачны, как утренний туман. Он волновался — не за разбитый кувшин, а за меня. За мою болезнь, за мою судьбу. Я слышала его тревогу, которую он старательно прятал за показной добротой.

Мама развешивала пучки трав у окна. Сушеный чабрец, шалфей, полынь — каждая травинка была для неё живой. Её руки, некогда нежные, теперь покрылись морщинами и шрамами от работы.

— Дочь, — позвала она, — сегодня к нам придёт лекарь. Хочу, чтобы он осмотрел тебя. Давно мы не проводили твоих осмотров.

Я знала, что мой недуг — источник постоянной боли для неё. Хрупкость моего тела была как проклятие, доставшееся мне от неизвестного предка. Любое резкое движение могло обернуться переломом, любая физическая нагрузка — калечащей травмой.

Гай, услышав слова моей матери, повернулся ко мне. В его глазах плескалась нежность, которую он тщательно прятал. Я слышала его мысли — обрывки желаний, страха, любви.

— Ты должна беречь себя, Ати, — прошептал он, когда мама отошла в соседнюю комнату, — Рим жесток к слабым. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Особенно, когда меня нет рядом.

Я улыбнулась мужчине, накидывая платок на плечи. Гай и мама постоянно ссорились. Порой я слышала их громкие мысли — обрывки взаимных обид, непонимания. Но под этими ссорами пряталась и глубокая привязанность. И я не хотела вставать между ними и их теплыми отношениями.

Лекарь пришёл ближе к полудню. Высокий, худощавый мужчина с глазами, видевшими слишком много человеческих страданий. Его руки были в шрамах — следах бесконечных операций.

— Покажи руки, — приказал он, присаживаясь на стул около моей постели.

Я протянула свои тонкие запястья. Он осторожно ощупал их, и я услышала его мысли — короткие обрывки жалости и профессионального интереса.

— Твои кости... — прошептал лекарь, — они как стекло. Хрупкие, тонкие. Как и любой другой прекрасной вазе, моя дорогая, тебе падать запрещено. Ты же знаешь об этом?

Я знала. Знала с самого детства.