Глава 1

АНЯ

За двадцать лет можно привыкнуть к чему угодно. К пустым глазницам окон в соседнем корпусе. К запаху Дуная, который с каждым годом всё сильнее отдаёт тиной и чем-то сладковатым, гнилым. К патрулям на улицах и к этой ночи — ночи Бдения.

Но я так и не привыкла.

С утра бабушка сунула мне краюху хлеба с маргарином — я ела через силу, запивала цикорием. Она смотрела на меня поверх своих очков в старой оправе, и в глазах у неё было то, что я ненавижу больше всего: жалость. Ко мне. К себе. К маме, которую зачитают сегодня по бумажке вместе с остальными.

— Анют, надень платок, — сказала она, когда я уже стояла в дверях. — Волосы лучше убери. Не привлекай внимание.

Я послушалась. Всегда слушаюсь. Потому что если не слушаться — заметят. А если заметят — будут жестко допрашивать по всем фронтам. Простая арифметика выживания в Славимире.

Площадь губернии забита под завязку. Старый памятник кому-то там когда-то затянули чёрной тканью, а прямо сейчас перед ним разожгли огонь. Ритуальный костёр, который должен гореть всю ночь, пока не зачитают всех. Пламя лижет вечернее небо, и в нём переливается эта дурацкая колонна-обелиск. Её построили в память о тех, кто не пережил заразу. Выглядит пафосно, но по сути просто груда металла.

Люди вокруг стоят как живые мертвецы. Никто не плачет. Никто не смеётся. Они просто смотрят в огонь пустыми глазами, и мне становится страшно. Потому что я знаю: так и должно быть. Так правильно. Вакцина притупляет эмоции, делает всех одинаковыми, удобными, безопасными.

А я стою среди них и чувствую. Всё. До мурашек, до дрожи, до спазма в горле.

Ода толкает меня локтем — мол, держись. Она единственная, кто знает про меня хотя бы половину правды. Мы дружим с детского сада, ещё с тех пор, когда детский сад был детским садом, а не распределителем пайков. Её мать тоже в списках. Тоже умрёт сегодня в динамиках, чтобы воскреснуть в памяти тысяч людей ровно на три секунды.

Я сжимаю ладонь подруги в ответ.

Начинают зачитывать имена.

Сначала идут буквой А, потом Б, потом В. Моя фамилия — Морнар, это где-то в середине. Я знаю это наизусть, потому что каждый год слушаю и жду. Голос диктора монотонный, усыпляющий, но когда он доходит до нужной буквы, меня прошибает холодный пот.

— Морнар Нина. Морнар Никола.

Мама. Папа.

И всё.

Две слезы срываются с моих ресниц, и я не успеваю их поймать. Они катятся по щекам, и я чувствую их солёный вкус на губах. Вокруг — никого. Никто не заметил. Все смотрят вперёд, на огонь, и кивают в такт.

В груди что-то ломается.

Я не должна это чувствовать. Не должна помнить, как пахли мамины волосы, как папа сажал меня на плечи и водил смотреть на Дунай. Мой мозг должен быть чистым, стерильным, как операционная в нашем Институте.

Но он не такой.

Он живой. Слишком живой для этого мёртвого города.

— Я сейчас, — шепчу я Оде и начинаю протискиваться сквозь толпу.

Она что-то говорит вслед, но я не слышу. Я уже бегу. Прочь от огня, прочь от имён, прочь от тысяч пустых глаз.

Город встречает меня пустыми улицами. Старый Славимир — когда-то красивый, культурный, живой — теперь похож на скелет. Облупленные фасады, заколоченные витрины, граффити на стенах: «Помним», «Не забудем», и самое популярное — «ДУЭТ спасает». Проект, который должен вернуть нам человеческие отношения. Найти подходящую пару. Проверить чувства. Как будто чувства можно проверить их алгоритмом.

Я бегу через старый сосновый парк, мимо каменных стен, мимо пушек, которые никто никогда больше не использует. Ветки хлещут по плечам, но мне всё равно. Останавливаюсь только в самом конце соснового бора, у старой ели, под которой мы с папой когда-то кормили белок.

Здесь ни души.

Здесь можно быть собой.

Я падаю на мягкую землю, прижимаюсь спиной к шершавому стволу и даю волю слезам. Плевать. Пусть видят. Пусть забирают. Я устала прятаться. Двадцать лет прятаться — это слишком долго.

Я не слышу шагов.

Вообще ничего не слышу, кроме собственных всхлипов. Поэтому, когда тень падает на меня, закрывая свет единственного фонаря, я вздрагиваю так, что чуть не вскрикиваю.

Он стоит в паре метров от меня. Высокий, в чёрной толстовке с капюшоном, руки в карманах. Смотрит на меня.

Я замираю.

Сердце падает в пятки. Мысли мечутся: бежать, кричать, звать на помощь. Но ноги не слушаются. Я просто сижу и смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, и ничего не могу с этим поделать.

Он делает шаг. Ещё один. Опускается передо мной на корточки, и теперь мы почти на одном уровне. Капюшон скрывает половину лица, но глаза — их не спрятать. Светлые, почти прозрачные, с тёмными крапинками. Как вода в Дунае ранней весной.

Я перестаю дышать.

Незнакомец медленно поднимает руку. Я зажмуриваюсь, думая, что сейчас последует удар, приказ, наручники. Но вместо этого чувствую прикосновение к щеке. Тёплое, шершавое, осторожное. Он стирает слезинку большим пальцем, и по коже бегут мурашки.

Я распахиваю глаза.

Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет угрозы. Там что-то другое — удивление? Интерес? Я не знаю. Я ничего не знаю о парнях, кроме того, что пишут в учебниках по половому воспитанию. Но от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается.

Он усмехается. Чуть-чуть, одними уголками губ. Потом встаёт и уходит. Бесшумно, как и появился. Растворяется в темноте, оставляя меня одну под елью с бешено колотящимся сердцем.

Я сижу, не в силах пошевелиться. Щека горит там, где он касался. В голове — полная неразбериха. Кто он? Что ему было нужно от меня? Почему не позвал стражу?

Только через минуту до меня доходит: он мог. Он должен был. Я нарушила закон — я чувствую, я плачу в общественном месте! А он просто стёр слезу и ушёл.

Я вскакиваю и бегу обратно, в город.

Толпы уже разошлись, люди возвращаются по домам после Ночи Бдения. Я лавирую между ними, врезаюсь в плечи, ловлю недовольные взгляды. Мне плевать. В голове только одно: домой. К бабушке. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Бабушка Катя сидит на крыльце, кутаясь в старую шаль, хотя июньский вечер тёплый. Увидев меня, она вскакивает и бежит навстречу.

— Аня! Где ты была? Комендантский час через полчаса уже! — она ощупывает меня, проверяет, цела ли, прижимает к себе. — С ума меня сведёшь совсем. Этого хочешь, да?

От неё пахнет хозяйственным мылом и сушёной мятой. Я зарываюсь носом в её плечо и молчу. Не могу рассказать про встречу под елью. Не сейчас.

— Всё хорошо, ба. Просто нужно было побыть одной.

Старушка вздыхает, гладит меня по голове.

— Знаю, Анют. Тяжело. Иди в дом, я чай заварила.

Ночью я лежу на своей кровати и смотрю в потолок. Трещина на нём похожа на карту старого материка, состоящего из четырех губерний. Славимир, Харнес, Тулин и Даария... Последнего больше нет. Как и моих родителей.

Перед глазами — его глаза. Светлые, холодные, но почему-то тёплые внутри. Я трогаю щёку пальцами, пытаясь вспомнить его прикосновение. И не могу понять, чего во мне больше — страха или чего-то другого, чему я пока не знаю названия.

За окном воет сирена — конец комендантского часа.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.