Глава 1

АНЯ

За двадцать лет можно привыкнуть к чему угодно. К пустым глазницам окон в соседнем корпусе. К запаху Дуная, который с каждым годом всё сильнее отдаёт тиной и чем-то сладковатым, гнилым. К патрулям на улицах и к этой ночи — ночи Бдения.

Но я так и не привыкла.

С утра бабушка сунула мне краюху хлеба с маргарином — я ела через силу, запивала цикорием. Она смотрела на меня поверх своих очков в старой оправе, и в глазах у неё было то, что я ненавижу больше всего: жалость. Ко мне. К себе. К маме, которую зачитают сегодня по бумажке вместе с остальными.

— Анют, надень платок, — сказала она, когда я уже стояла в дверях. — Волосы лучше убери. Не привлекай внимание.

Я послушалась. Всегда слушаюсь. Потому что если не слушаться — заметят. А если заметят — будут жестко допрашивать по всем фронтам. Простая арифметика выживания в Славимире.

Площадь губернии забита под завязку. Старый памятник кому-то там когда-то затянули чёрной тканью, а прямо сейчас перед ним разожгли огонь. Ритуальный костёр, который должен гореть всю ночь, пока не зачитают всех. Пламя лижет вечернее небо, и в нём переливается эта дурацкая колонна-обелиск. Её построили в память о тех, кто не пережил заразу. Выглядит пафосно, но по сути просто груда металла.

Люди вокруг стоят как живые мертвецы. Никто не плачет. Никто не смеётся. Они просто смотрят в огонь пустыми глазами, и мне становится страшно. Потому что я знаю: так и должно быть. Так правильно. Вакцина притупляет эмоции, делает всех одинаковыми, удобными, безопасными.

А я стою среди них и чувствую. Всё. До мурашек, до дрожи, до спазма в горле.

Ода толкает меня локтем — мол, держись. Она единственная, кто знает про меня хотя бы половину правды. Мы дружим с детского сада, ещё с тех пор, когда детский сад был детским садом, а не распределителем пайков. Её мать тоже в списках. Тоже умрёт сегодня в динамиках, чтобы воскреснуть в памяти тысяч людей ровно на три секунды.

Я сжимаю ладонь подруги в ответ.

Начинают зачитывать имена.

Сначала идут буквой А, потом Б, потом В. Моя фамилия — Морнар, это где-то в середине. Я знаю это наизусть, потому что каждый год слушаю и жду. Голос диктора монотонный, усыпляющий, но когда он доходит до нужной буквы, меня прошибает холодный пот.

— Морнар Нина. Морнар Никола.

Мама. Папа.

И всё.

Две слезы срываются с моих ресниц, и я не успеваю их поймать. Они катятся по щекам, и я чувствую их солёный вкус на губах. Вокруг — никого. Никто не заметил. Все смотрят вперёд, на огонь, и кивают в такт.

В груди что-то ломается.

Я не должна это чувствовать. Не должна помнить, как пахли мамины волосы, как папа сажал меня на плечи и водил смотреть на Дунай. Мой мозг должен быть чистым, стерильным, как операционная в нашем Институте.

Но он не такой.

Он живой. Слишком живой для этого мёртвого города.

— Я сейчас, — шепчу я Оде и начинаю протискиваться сквозь толпу.

Она что-то говорит вслед, но я не слышу. Я уже бегу. Прочь от огня, прочь от имён, прочь от тысяч пустых глаз.

Город встречает меня пустыми улицами. Старый Славимир — когда-то красивый, культурный, живой — теперь похож на скелет. Облупленные фасады, заколоченные витрины, граффити на стенах: «Помним», «Не забудем», и самое популярное — «ДУЭТ спасает». Проект, который должен вернуть нам человеческие отношения. Найти подходящую пару. Проверить чувства. Как будто чувства можно проверить их алгоритмом.

Я бегу через старый сосновый парк, мимо каменных стен, мимо пушек, которые никто никогда больше не использует. Ветки хлещут по плечам, но мне всё равно. Останавливаюсь только в самом конце соснового бора, у старой ели, под которой мы с папой когда-то кормили белок.

Здесь ни души.

Здесь можно быть собой.

Я падаю на мягкую землю, прижимаюсь спиной к шершавому стволу и даю волю слезам. Плевать. Пусть видят. Пусть забирают. Я устала прятаться. Двадцать лет прятаться — это слишком долго.

Я не слышу шагов.

Вообще ничего не слышу, кроме собственных всхлипов. Поэтому, когда тень падает на меня, закрывая свет единственного фонаря, я вздрагиваю так, что чуть не вскрикиваю.

Он стоит в паре метров от меня. Высокий, в чёрной толстовке с капюшоном, руки в карманах. Смотрит на меня.

Я замираю.

Сердце падает в пятки. Мысли мечутся: бежать, кричать, звать на помощь. Но ноги не слушаются. Я просто сижу и смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, и ничего не могу с этим поделать.

Он делает шаг. Ещё один. Опускается передо мной на корточки, и теперь мы почти на одном уровне. Капюшон скрывает половину лица, но глаза — их не спрятать. Светлые, почти прозрачные, с тёмными крапинками. Как вода в Дунае ранней весной.

Я перестаю дышать.

Незнакомец медленно поднимает руку. Я зажмуриваюсь, думая, что сейчас последует удар, приказ, наручники. Но вместо этого чувствую прикосновение к щеке. Тёплое, шершавое, осторожное. Он стирает слезинку большим пальцем, и по коже бегут мурашки.

Я распахиваю глаза.

Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет угрозы. Там что-то другое — удивление? Интерес? Я не знаю. Я ничего не знаю о парнях, кроме того, что пишут в учебниках по половому воспитанию. Но от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается.

Он усмехается. Чуть-чуть, одними уголками губ. Потом встаёт и уходит. Бесшумно, как и появился. Растворяется в темноте, оставляя меня одну под елью с бешено колотящимся сердцем.

Я сижу, не в силах пошевелиться. Щека горит там, где он касался. В голове — полная неразбериха. Кто он? Что ему было нужно от меня? Почему не позвал стражу?

Только через минуту до меня доходит: он мог. Он должен был. Я нарушила закон — я чувствую, я плачу в общественном месте! А он просто стёр слезу и ушёл.

Я вскакиваю и бегу обратно, в город.

Толпы уже разошлись, люди возвращаются по домам после Ночи Бдения. Я лавирую между ними, врезаюсь в плечи, ловлю недовольные взгляды. Мне плевать. В голове только одно: домой. К бабушке. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Бабушка Катя сидит на крыльце, кутаясь в старую шаль, хотя июньский вечер тёплый. Увидев меня, она вскакивает и бежит навстречу.

— Аня! Где ты была? Комендантский час через полчаса уже! — она ощупывает меня, проверяет, цела ли, прижимает к себе. — С ума меня сведёшь совсем. Этого хочешь, да?

От неё пахнет хозяйственным мылом и сушёной мятой. Я зарываюсь носом в её плечо и молчу. Не могу рассказать про встречу под елью. Не сейчас.

— Всё хорошо, ба. Просто нужно было побыть одной.

Старушка вздыхает, гладит меня по голове.

— Знаю, Анют. Тяжело. Иди в дом, я чай заварила.

Ночью я лежу на своей кровати и смотрю в потолок. Трещина на нём похожа на карту старого материка, состоящего из четырех губерний. Славимир, Харнес, Тулин и Даария... Последнего больше нет. Как и моих родителей.

Перед глазами — его глаза. Светлые, холодные, но почему-то тёплые внутри. Я трогаю щёку пальцами, пытаясь вспомнить его прикосновение. И не могу понять, чего во мне больше — страха или чего-то другого, чему я пока не знаю названия.

За окном воет сирена — конец комендантского часа.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Глава 2

МАКС

Знаете, что самое поганое в чужих традициях? То, что в них приходится участвовать, когда тебе это нафиг не сдалось.

Я здесь уже который час, и если ещё минуту проторчу на этой площади, глядя, как они синхронно кланяются под зачитывание имён покойников, я, кажется, начну стрелять. Не потому что злой. Просто от скуки.

Ночь Бдения. Для них — святое. Для меня — цирк с конями. Тысячи людей, накачанных подавителями эмоций, стоят с лицами, будто им вставили по шаблону «печаль». Ни всхлипа, ни крика. Только этот долбаный оратор бубнит и бубнит имена. Я даже зауважал тех, кто составлял список — там явно кто-то с чувством юмора, потому что некоторые сочетания звучат максимально несуразно.

Огонь в центре площади лижет этот их памятник — «Бесконечную колонну». Выглядит пафосно, но по сути просто груда металлолома, которую они полируют каждый год в память о том, как вирус выкосил треть населения. Красивая легенда. Жаль, что я знаю правду.

Но не будем об этом. Не хочу опять вспоминать эту дичь.

Перевожу взгляд на крыши, вглядываясь в темные ниши. Пятеро слева, пятеро справа, двое за костром. Стандартная расстановка для СОФ. Хотя постойте — у них новые игрушки. Фильтры на шлемах. Для чего? Воздух здесь чистый, проверяли. Или я чего-то не знаю о местной экологии, или они готовятся к чему-то, о чём молчат наши аналитики. Мысленно ставлю галочку: «Выяснить, почему стража носится с очистителями воздуха».

Ну, вроде все. Пора сваливать.

Проталкиваюсь сквозь толпу, задевая плечи. Никто даже не оборачивается. Им реально плевать. Или настолько подавлены, что не замечают ничего вокруг. Хорошая дрессировка, ничего не скажешь. Овец они вывели, а не общество.

Ныряю в переулок — и тут же вжимаюсь в стену. Патруль СОФ. Трое. Идут вяло, расслабленно. Для них сегодня просто рабочая смена, никакой реальной угрозы они не ждут. И правильно, не дождутся. Я тень. Меня учили быть тенью.

Пережидаю, считаю про себя до ста, выдыхаю. Чисто.

Дальше город раскрывается передо мной как книжка с картинками. Старые руины, облепленные голографической рекламой проекта «ДУЭТ». «Найди свою половинку», «Проверь свои чувства», «Будущее отношений начинается здесь». Смешно. У тех, кто решается на участие в этой штуке — будущего нет. И отношений, если честно, тоже.

Парк встречает тишиной. Здесь даже фонари светят как-то интимно, будто извиняются за то, что вообще существуют. Я люблю такие места. В них можно спрятаться от камер города. А камеры в Славимире везде — на каждом столбе, на каждом углу. Серая администрация постоянно следит, чтобы никто не чувствовал лишнего.

И вот тут я слышу нечто странное.

Плач?

Сначала думаю — показалось. Ну не может быть. Они же все на вакцине, у них эмпатия отрублена наглухо. Это как искать живой цветок в пустыне. Бессмысленно.

Но звук повторяется. И я машинально иду на него.

Раздвигаю ветки — и зависаю.

Девчонка. Лет двадцати. Сидит под елью, сжавшись в комок, и ревёт так, будто у неё душа наружу вылезает. Плечи трясутся, светлые волосы разметались, по лицу слёзы ручьём. Я смотрел на неё на записях тысячу раз. Аня Морнар, объект ноль-шесть-девять. Особенный случай. Её родители отказались от вакцинации и скончались от вируса десять лет назад, а она каким-то чудом выжила и унаследовала их ненужный дар чувствовать. Её родная бабка прятала её двадцать лет.

И вот она здесь. Реальная. Живая. Плачущая.

Мой мозг говорит: «Отвали от неё. Ты её спугнёшь. Ты здесь не для этого». Но ноги уже несут вперёд.

Ветка хрустит под моей подошвой — громко. Слишком громко. Девчонка вскидывает голову, и я вижу её глаза. Мокрые, испуганные. И такие... настоящие. В них нет этого долбаного вакуума, который я вижу у всех вокруг. Она правда чувствует что-то. Реально чувствует.

Опускаюсь перед ней на корточки. Не знаю только, зачем. Это было совсем не в планах.

Мы смотрим друг на друга. Я знаю о ней почти всё: группу крови, индекс массы тела, генетические маркеры, академическую успеваемость, даже любимый цвет. Но я не знал, что у неё такой взгляд. Пронзительный. Живой.

И тут моя рука неожиданно сама тянется к её лицу. Большой палец касается нежной щеки, смахивает каплю.

Она вздрагивает.

Я — тоже. Но внутренне.

Внутри всё переворачивается. Это не реакция, это какое-то землетрясение. Никакой тренинг, никакая подготовка не объяснят, почему у меня сейчас сердце лупит как сумасшедшее и в груди разливается что-то тёплое, опасное.

Отступаю. Молча. Быстро. Исчезаю в темноте так же быстро, как появился.

За спиной — тишина. Она не бежит за мной, не кричит. Просто сидит там, наверное, до сих пор в шоке.

А я иду сквозь парк и чувствую, как горят кончики пальцев. Те самые, что касались её кожи.

— Твою мать, Макс, — шепчу в пустоту. — Твою мать.

Я только что нарушил всё, чему меня учили. Вошёл в контакт без приказа. Раскрыл себя. Дотронулся до объекта. Если командир узнает...

Он не узнает. Как?

Но я-то знаю об этом. И это знание теперь будет сидеть во мне и гнить. Потому что она мне уже снилась. Я помню этот сон полгода назад. А теперь она будет сниться мне каждую ночь — с этими глазами, с этой слезой на щеке.

Выхожу из парка на освещённую улицу, сливаюсь с тенями и думаю только об одном: какого чёрта они сделали её такой красивой? И какого чёрта я не могу об этом не думать?

Проект «ДУЭТ» обещает найти идеальную пару. Говорит, алгоритмы знают всё о совместимости.

Чёрта с два они знают.

Потому что ни один алгоритм не предскажет, что я, обученный убивать и вычислять дефекты, буду стоять посреди ночного города и чувствовать, как у меня трясутся руки от одной случайной встречи.

Бред.

Полный бред.

Возвращаюсь на обычную точку сбора, захожу в конспиративную квартиру, падаю на кровать и пялюсь в потолок. Перед глазами — её лицо.

— Приехали, — говорю сам себе. — Теперь у меня есть проблема.

И понимаю, что проблема эта будет только расти. Потому что завтра мне снова идти в город. Искать дефектных. А искать буду уже только её.