Мир глазами Сюэ Лэна

Мир, в котором он выживал, звался Поднебесной. Красивое имя для грязной свалки.

Люди здесь делились на две породы. Первая — обычные: крестьяне, торговцы, ремесленники. Они пахали, торговали, плодились и дохли от болезней, голода или чужой жестокости. Вторая — заклинатели. Те, кому повезло родиться с даром управлять духовной энергией, ци.

Эти счастливчики летали на мечах, изгоняли демонов и мнили себя хозяевами жизни. Их объединяли в ордена и кланы — могучие организации, делившие земли, ресурсы и власть.

Дар бывал разным.

Светлая ци текла в тех, кто от природы склонен к исцелению, защите, очищению. Их учили в праведных орденах: подавлять тёмные импульсы, следовать уставам, служить людям. Красивые слова. Сюэ Лэн знал, чего они стоят.

Тёмная ци доставалась другим. Она не делала человека злодеем, но требовала контроля. Без обучения вырывалась наружу — болезнью, порчей, смертью. Демонические секты учили потакать этой силе, использовать её для власти и разрушения.

А были те, кто стоял посередине. Ордена, которые на словах боролись со злом, а на деле использовали тёмные техники, прикрываясь «высшей целью». Заклинателей, отказавшихся подчиняться, объявляли изгоями и травили. Одиночек, осмелившихся действовать вне системы, карали без суда.

Сюэ Лэн знал этот мир с изнанки. Знал, что светлые ордена ничем не лучше тёмных — просто у них лучше получалось врать. Знал, что правят здесь не истина и не справедливость, а сила и связи. И давно перестал ждать от этого мира чего-то, кроме удара в спину.

Пролог. Танхулу

До того, как его схватили, он стоял у прилавка с танхулу и смотрел на леденцы. Он не собирался воровать открыто — знал, что за это бьют. Просто смотрел и глотал слюну.

— Эй, малец, хочешь заработать? — раздался голос сбоку.

Он обернулся. Мужчина в тёмном ханьфу смотрел на него серьезно и по-деловому.

— Тут за углом лавка, хозяин просил перетащить мешки с мукой. Поможешь, получишь танхулу. Идёт?

Уличное чутье царапнуло: почему работу предлагают ему, уличному оборвышу, а не кому-то из своих? Но под ложечкой сосало, а перед глазами вставали леденцы — кисло-сладкие, хрустящие, недостижимые. «Я заработаю сам», — подумал он, цепляясь за эту мысль.

Он кивнул. Мужчина махнул рукой: «Тут недалеко. Пойдём», — и свернул в узкий переулок. Он свернул следом. Сделал шаг, другой. Остановился. Что-то было не так. Слишком тихо, слишком пусто в переулке. Он уже хотел развернуться и бежать, но чужая тяжёлая рука легла на плечо.

— Попался, воришка, — хохотнул грубый голос. — Глазел на сладости. Небось, украсть хотел.

— Тащите его в подвал, — равнодушно бросил другой. — Я научу его не зариться на чужое.

Он вырывался, извивался, вцепился зубами в чьё-то запястье. Кто-то охнул, но хватку не ослабил. Он дёрнулся, извернулся и что было сил врезал локтем в бок тому, кто держал его за плечо. В ответ послышалась сдавленная ругань. Кто-то зашипел:

— Да усмирите вы этого мелкого гадёныша!

Он плюнул в сторону голоса — не важно, попал или нет, — и замер, тяжело дыша. Руки и ноги болели от того, как его скручивали, но он не заплакал. Он знал: слёзы не помогут. Поможет только злость. Острая, как щепка, которой он когда-то отбивался на свалке.

Он помнил пять или шесть зим — выходит, ему было лет восемь, может десять. Он давно сбился со счёта. И он уже усвоил несколько вещей. Сильные всегда делают больно слабым. Если ты слабее — беги. Не можешь убежать — дерись до конца. Бей первым, бей туда, где больнее, и никогда не показывай страх. Станешь сильнее других — тебе не посмеют причинить боль.

Он не помнил матери. Только тёплые руки — или это приснилось когда-то, в первую голодную зиму? Но где-то жила надежда, что мир может быть другим.

В подвале это чувство умерло.

Его швырнули на каменную плиту, четверо взрослых прижали руки и ноги. Кто-то провёл над ним амулетом — старым, потемневшим, с тусклой искрой внутри. Искра вспыхнула ярко, на мгновение осветив лица.

— Сильный, — произнёс тот, что держал амулет. — Очень сильный. Господин Су Мин захочет на него взглянуть. Но сначала — проверим, как поведут себя меридианы. Если перегорят — туда и дорога. Если нет...

Он не договорил. Но Сюэ Лэн, даже сквозь боль, запомнил это имя.

Потом — шипение. Запах палёной плоти. И боль, какой он не знал никогда.

Он кричал. Бился, но четверо держали крепко, а пятый методично прижигал точки на его руке — одну за другой. Боль не утихала, она нарастала, растекалась по телу, выжигала что-то внутри, о чём он даже не подозревал.

— Записывай: реакция на перекрытие — ярко выраженная, — бросил тот, с железом, кому-то в сторону. — Меридианы деградируют, но не полностью. Остаточная проводимость сохраняется.

Он не понимал слов «меридианы» и «проводимость». Знал только: сейчас в нём меняют что-то. Нечто должно было течь, как вода по руслу, а теперь русло перекрыто навсегда.

Они ушли. Оставили его на камне, в холодной комнате, с обугленной рукой и пустотой внутри. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в середине пытки. Он просто лежал и запоминал. Лица. Голоса. И делал выводы.

«Никто не придёт. Никогда».

Он ошибся. Через несколько часов дверь отворилась, и кто-то сунул ему в ладонь тёплую лепёшку.

— Ешь, — сказал незнакомый голос. — И уходи. Пока они не вернулись.

Он не запомнил лица. Только тепло лепёшки и скрип закрывающейся двери.

«Это ничего не значит. Это для того, что почувствовать себя благодетелем. Или не хотели, чтоб я тут сдох».

Он съел лепёшку, с трудом поднялся и вышел в ночь. Рука болела, но он заставил себя не обращать внимания. Шёл, пока не упал. Полз. Снова шёл.

С этой ночи он перестал верить людям. Что если тебе пообещали работу, то ты получишь работу, а потом плату. А не раскалённое железо. Он выжил — и поклялся: никто больше не сделает ему больно. Никто. А если кто-то попытается — он сам выжжет им меридианы. Будет смотреть, как они корчатся. И получит удовольствие.