Эпилог

Я не дышу.

Я знаю это так же ясно, как раньше знал вкус воздуха после дождя.

Холод проходит сквозь меня, не задерживаясь. Он не кусает кожу – у меня больше нет кожи. Иногда я думаю, что, если закрою глаза, то исчезну окончательно. Растворюсь в темноте, из которой вышел. Но каждый раз остаюсь.

Потому что она здесь. И её свет пытается меня согреть.

Юми сидит за столом, склонившись над тетрадями. Лампа над её головой даёт тёплый, слишком живой свет. Он скользит по её волосам, по линии плеч, по пальцам, сжимающим ручку. Она хмурится, перечёркивает строчку и замирает, будто прислушивается к чему-то внутри себя.

Я знаю этот момент.

Мгновение, когда человек чувствует, что мир чуть-чуть сдвинулся, но ещё не может понять как именно.

Я не помню, как оказался здесь.

В моей памяти нет удара, нет боли, нет крика. Только ощущение падения – слишком долгого, слишком тихого. А потом – пустота. Густая, вязкая, как вода без света. И вспышка в миллиарды звёзд, скрывающая новый, странный и пугающий мир, будто сотканный из снов и иллюзий. Меня то втягивает в его недра, то выпускает обратно в мир людей – тех, кто теперь не способен даже услышать мой голос…

Я думал, что это и есть конец.

Но затем появилась она.

Юми встаёт, подходит к окну. За стеклом – дождь. Он льёт так, будто небеса пытаются смыть город с лица земли. Юми смотрит на отражение в тёмном стекле – и на мгновение мне кажется, что она видит меня. Мой силуэт. Мою тень, слишком неправильную, чтобы быть просто игрой света.

Я замираю.

Если она обернётся сейчас – я не знаю, что случится.

Не знаю, выдержит ли она это.

Не знаю, выдержу ли я.

Юми не оборачивается. Вместо этого она обнимает себя руками – жест, который ранит сильнее любого воспоминания. В этот момент я понимаю: она одинока. Гораздо больше, чем думает. И гораздо больше, чем должна быть.

Я чувствую это слишком ясно.

Я не должен быть здесь. Я – икирё, душа, застрявшая между телом и смертью. Я должен искать путь назад. Или вперёд. Но не стоять в чужом доме, не наблюдать за чужой жизнью, не привязываться к девушке, которая даже не знает моего имени.

Но если я уйду – что-то сломается. Я вижу это в тенях, что собираются у стен. В шорохе за её спиной. В том, как воздух рядом с Юми становится плотнее, будто мир духов уже заметил её.

Она нужна им.

А я – единственное, что стоит между ними.

Когда Юми ложится спать, я остаюсь у окна. Ночь сгущается, и город за стеклом кажется ненастоящим. В отражении я едва различаю себя – расплывчатую фигуру, след человека, которым я когда-то был.

Я не знаю, сколько времени мне отпущено. Не знаю, вернусь ли в своё тело. Не знаю, чем закончится эта история.

Но я знаю одно: Юми, пусть и непреднамеренно, но уже держит мою душу в своих руках.

Глава 1

Развязавшийся шнурок на кроссовке чуть не стал причиной моего падения на асфальтированную дорожку, ведущую от кампуса университета до поворота на мою улицу.

Присев на корточки и убедившись, что позади никого нет, и я никому не мешаю, я завязала широкий, неаккуратный бантик и поспешно запихала его между кроссовком и серым носком, чтобы подобных опасных трюков больше не повторилось.

Опасность – не мой конёк. Возможно, она и сопровождает меня из-за некоторой неуклюжести, низкого роста и худощавого телосложения, но никогда не была тем, к чему я стремилась. Наоборот. Даже выбирая два года назад переезд в штат Вашингтон из родного Киото, я, не задумываясь, поменяла страну и даже материк, лишь бы оказаться в этой самой пресловутой безопасности. Правда, не физической, а моральной.

Итак, обо всём по порядку.

Меня зовут Юми Накамура, мне двадцать лет, и вот уже два года я живу вдали от родной Японии, в скромном городке на Северо-Западе штата Вашингтон, именуемом Донридж, или, как любят расшифровывать его название местные, – «Хребет рассвета».

Угрюмое место: хвойные леса, мшистые долины, вечные дожди и туман, иногда столь низкий, что кажется, будто он боится подняться выше моих колен.

Единственная его достопримечательность – Донриджский университет. Не огромный кампус, как в тех фильмах, что я успела посмотреть до своего переезда в Соединённые Штаты Америки, но уважаемый в области психологии, биомедицины и цифровых технологий. Собственно, по последней специализации я и учусь – «графический дизайн и медиа».

«В Японии нет подобных университетов?» – спросите вы.

Есть… Но также в Киото я оставила и вечный надзор родителей, из числа «нового поколения», вроде как и отринувшего предрассудки предков и большинство устаревших традиций, но продолжающих следить за каждым моим шагом, а также Ха-сан… Мою бабушку – шаманку, как она сама о себе говорит.

В детстве я любила слушать её истории про ёкаев и древние потоки энергий, пронизывающие весь мир, но после… После это стало даже пугать. Особенно, когда обаачан¹ начинала говорить одно и тоже, будто заевшая пластинка, повторяя что-то вроде: «Ты должна быть готова» или «Духи не прощают, они рыщут и рано или поздно находят» …

Можно было списать всё на возраст, сопутствующие диагнозы и просто больную фантазию Ха-сан, однако отец неизменно бледнел, заслышав новое «пророчество», а мама запрещала мне рассказывать о них школьным друзьям или соседям.

Они боялись, что нас начнут считать ненормальными.

В Японии статус семьи значит многое… А репутация – ещё больше.

Наверное, поэтому ни окаасан², ни отоосан³ не стали препятствовать моему переезду, напротив, обрадовались, узнав, что я получила грант на обучение в другой стране… А я… Я обещала вернуться, но позже, с дипломом и, желательно, успев заработать не только денег, но и имя.

Перейдя через главную площадь, которая, в отличие от всех других уголков Донриджа, могла быть названа более-менее современной (на ней даже был один трехэтажный магазин!), я свернула в тихий спальный район, застроенный одинаковыми двухэтажными домиками из серого кирпича и одноэтажными из светлого дерева, выбеленного солёными ветрами близко расположенного океана.

Ашпинет-стрит встретила меня карканьем ворон, вольготно чувствующих себя в вечной влажности туманного городка, и тихо льющейся музыкой из большого радио, установленного во дворе дома по соседству, проходя мимо которого я всегда удивлялась, насколько сильно он отличался от всех остальных. Дом Харуо Такеути – местного бизнесмена, которому принадлежала сеть кофеен (в самой маленькой из которых, в центре Донриджа, я подрабатывала официанткой), несколько автозаправок и какой-то малый бизнес в Сиэтле, где Харуо и предпочитал жить всё основное время. Дом не пустовал, но всё же казался одиноким… как бы странно это ни звучало. Возможно, так казалось из-за высокого забора или всего одного жильца на столь огромную площадь – молодого парня, судя по внешности, чуть старше меня, которого я изредка видела в университете и, насколько могла судить по пересудам местных, учившегося на последнем курсе и готовившегося получить диплом.

Да, из-за сплетен маленького городка даже я, будучи закоренелым интровертом, который так и не смог завести друзей, знала многое практически обо всех жителях. А о таких, как я – тем более.

Американцы привыкли к японцам, давно разделяющим их территорию, ведь даже в Сиэтле находилась крупнейшая японская диаспора, а от него до Донриджа было рукой подать, но всё же мы оставались слишком заметными… слишком «чужими». Будто диковинки, которые все хотели изучить.

На меня это не распространялось… Поняв, что я мало смыслю в традициях и сказаниях родной страны, а также не стремлюсь завести дружеское общение, одногруппники перестали донимать расспросами ещё в первом семестре первого курса.

И я была тому рада.

Перейдя по небольшому деревянному мостику, под которым тёк один из многочисленных ручейков, уходя дальше с асфальтированных улиц в хвойную зелень леса, виднеющуюся за дальним последним рядом однотипных домиков, один из которых я и снимала на стипендию отличницы, я вздрогнула. Прохладный ветерок взлохматил длинные, закрученные на концах из-за липкой влажности, пряди, а взгляд упал на синюю водную гладь.

Тень.

Я моргнула, прогоняя наваждение.

Вода вновь понеслась мимо, перепрыгивая камушки и неровности дна, отражая лишь моё собственное испуганное лицо с расширившимися тёмно-серыми, необычными для японки, глазами и свинцовое небо, не желавшее радовать своей чистотой даже перед самыми летними каникулами.

А ведь совсем скоро последний экзамен…

Мимо проехал жёлтый автобус с теми студентами, что предпочитали пользоваться стареньким, но регулярным транспортом. Оторвавшись от ручья, боясь вновь увидеть в нём странный перекошенный силуэт, я встряхнула головой, уставившись на привычный элемент жизни – оконное стекло, за которым сидели такие же, как я…

Девушка с ярко-рыжими волосами обернулась, словно почувствовав мой взгляд. Белёная маска с вытянутой лисьей мордочкой на её лице смотрелась вырванной из другого мира…

Споткнувшись, я схватилась за низкие перила мостика, а когда вновь посмотрела на девушку, то не заметила ничего, кроме, наверное, слишком яркого макияжа, который так любила европейская молодежь.

Автобус скрылся за поворотом, а я поспешила покинуть улочку, направившись широким шагом к своему домику.

Щёлкнул выключатель, и, сбросив тёплый кардиган на тумбочку, я направилась прямиком в ванную комнату, собираясь смыть мыльной водой весь сегодняшний день вместе с пройденным экзаменом по маркетингу, лёгким тоном на коже и странностями…

Почувствовав себя немного лучше, я вернулась в комнату – единственную, хоть и довольно просторную. Наверное, она казалась таковой не из-за своей площади, весьма скромной, а от отсутствия обилия мебели. Я улетела из Киото в свои восемнадцать, и привычки не собирались отпускать так быстро. Даже сейчас я ограничилась лишь рабочим столом, шкафом и кроватью, которую я бы с удовольствием заменила на футон⁴, но хозяйка запретила делать даже перестановку, а свободного пространства на полу оставалось слишком мало…

Выдохнув, я провела по лицу ладонью, будто собирая паутину.

– Нужно просто отдохнуть… – выдохнула я, вспоминая тень, показавшуюся в ручье, и традиционную маску лисы. – Экзамен, стресс…

Подобное случалось и раньше. И я часто пыталась убедить саму себя и родителей в «нормальности» происходящего (в то время, когда ещё не поняла, что они слишком беспокоятся от подобного, и не перестала рассказывать о своих «видениях»). Мама неизменно причитала, что во всём виновата бабушка Ха, заморочившая мне голову своими легендами и «глупыми страшными сказками», а отец отмалчивался, но это молчание, а ещё его взгляд говорили о большем переживании, нежели все мамины упрёки в сторону свекрови.

Я опустилась на стул у единственного окна, глядя, как сумерки медленно поглощают очертания леса. В стекле отражалась моя фигура – тонкая, почти прозрачная в полумраке. Я невольно коснулась шеи, где под кожей пульсировала жилка. Сердце всё ещё колотилось после встречи с призрачной маской.

«Это просто усталость», – повторила я про себя, словно заклинание. Но в глубине души понимала: дело не только в экзаменах.

Из кармана джинсов я достала сложенный вчетверо лист – результат сегодняшнего теста по маркетингу. 98 баллов. Почти идеально. Но вместо гордости я ощущала лишь пустоту. В Киото такие оценки вызывали бы восторг, здесь же они казались… незначительными. Будто я пыталась доказать что‑то невидимому судье, чьи критерии оставались для меня загадкой.

За окном шевельнулась тень. Я резко повернула голову, но увидела лишь качающиеся ветви старой сосны. «Хватит», – приказала я себе, доставая ноутбук. Пора заняться курсовой. Но пальцы замерли над клавиатурой.

В голове снова всплыло лицо той девушки – рыжие волосы, маска лисы. Почему она обернулась? Неужели почувствовала мой взгляд так же отчётливо, как я – её присутствие?

Я открыла браузер и вбила в поиск: «лисиные маски в японской культуре». Экран тут же заполнился изображениями но и кёгэн – традиционных театральных масок. Но ни одна не совпадала с тем, что я видела. Та маска была… другой. Более живой. Более настоящей.

От размышлений отвлёк стук в дверь. Я вздрогнула, оглядевшись в поисках часов – 21:17. Кто мог прийти в такое время?

На пороге стояла миссис Кобаяши – хозяйка дома. В руках она держала плетёную корзину, от которой поднимался аромат свежеиспечённого моти.

– Прости, что так поздно, – её голос звучал непривычно мягко. – Я заметила, что ты вернулась, и мне захотелось порадовать тебя после экзамена. В такую погоду… всё уныло… – она покосилась на окно, за которым уже вовсю хлестал дождь. – Решила принести тебе угощение.

Я приняла корзину, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пальцы.

– Спасибо. Это очень… неожиданно.

Миссис Кобаяши улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли сочувствие, то ли предостережение.

– Знаешь, когда я была молодой, мне тоже казалось, что весь мир против нас. Что мы – чужие везде. – Она поправила седые пряди, выбившиеся из аккуратного пучка. – Но потом поняла: дом – это не место. Это то, что ты создаёшь сама.

– Благодарю, Кобаяши-сан.

– Не за что, – хозяйка улыбнулась, – прости, что так неожиданно пришла. Завтра мы с внуками уезжаем в Сиэтл. Неделю или около того нас не будет. Решила тебя предупредить, чтобы не волновалась и не спешила с арендной платой, отдашь, как вернусь.

– Спасибо, я буду ждать вашего возвращения, – вновь поблагодарила я, помня, что для оплаты дома мне как раз не хватало одной-двух смен в кафе, и радуясь неожиданной отсрочке.

Не став больше задерживаться, Кобаяши, мельком расспросив про мою успеваемость и оценки, ушла, оставив после себя аромат моти и лёгкий шлейф духов с нотами сакуры, который она не меняла никогда, скучая по родному Сето⁵. Коротко поклонившись в знак уважения, я закрыла дверь, чувствуя, как внутри разгорается странное тепло.