Пролог. В котором Изабель рассказывает, с чего все началось.

«Отец больше не вернется».

Такими словами встретила меня мама. Мне было пятнадцать, и я шла домой после восьми свечей, проведенных во фруктовых садах.

Уши моментально заложило, и я задержала дыхание, не в силах сделать вдох. Наполненная до краев корзинка выпала из онемевших рук и покатилась вниз по склону, оставляя за собой дорожку из разбросанных фруктов. Колени чудом не подогнулись, и я продолжила стоять, тогда как на меня снизу вверх смотрели поблекшие от грусти, но уже высохшие глаза с алыми радужками. Нет, не на меня – сквозь. Куда-то вниз с фамильного холма, самого высокого в округе. Туда, где начиналось Бушующее – море, которое сейчас проплывал наш медузий остров.

Все море с неба лило, что было не удивительно для зоны дождей. Плотный поток сменился моросью только пятнадцать лучин назад, и я, воспользовавшись передышкой, вынырнула из-под крон фруктового сада, кольцом опоясывающего наш остров. Растения по большей части на берегу и росли, проникая корнями в упругую у воды поверхность медузы – глею, которая ближе к середине затвердевала, превращаясь в серо-голубые холмы и горы, становившиеся с каждым оборотом все выше, покрываясь ороговевшим желе.

Вместе со мной побежали и остальные жители, кто собрал уже достаточно ягод и фруктов – следующая возможность попасть домой представилась бы только через пару свечей, на закате. В это время вдоль берега выстраивались водные жрецы. Легким движением, словно распахивая шторы по утру, они раскидывали руки и раздвигали льющиеся с неба потоки воды в стороны, давая нашему острову передышку. Без жрецов мы могли лишь надеяться на такие недолгие периоды, когда тяжелый ливневый поток превращался в накрапывающий дождь.

Вот и сейчас он застучал быстрее, предвещая новую волну. По привычке я махнула рукой над головой, прогоняя мелкие капли. Более крупные продолжали больно ударяться о мою макушку, напоминая, почему мне не стать жрецом.

– Пойдем внутрь.

Мама будто и не услышала меня, продолжая смотреть вдаль. На горизонте полыхнуло, а через три биения сердца послышался грохот, будто Тимир ударил по затвердевшей глее, куя новую пушку.

Я подошла к маме и склонилась над ней, нежно убирая влажную рыжую прядь с ее лица. От прикосновения она очнулась. Глаза сверкнули в ответ на выглянувшее из-за плотных облаков солнце и погасли вновь. Возможно, на мгновение она перепутала меня с отцом? Смуглая, черноволосая, с темно-синими, как глубокая вода глазами, – я была поистине папиной дочкой.

– Мама, пойдем внутрь.

Мягко, словно обращаясь с суинской коралловой куколкой, я потянула ее вверх, заставляя встать. Ледяные капли тотчас окрасили темным ступеньку крыльца в том месте, где сидела мама. Сколько же она прождала меня?

– Изабель! – тонкий голосок сестренки испугал меня, и я чуть не отпустила маму, которая всем весом оперлась на мой локоть. Хорошо, что она была миниатюрной, как малек кракена.

– Ева, – вторую руку я протянула к сестре, выглянувшей из дома. Мы переплели пальцы, молча уставившись друг на друга. Слова были не нужны. Из ее темно-зеленых, как мокрые листья у нас над головой, глаз хлынули слезы, сливаясь на щеках с каплями дождя.

– Не время, – я разжала наши руки и нежно провела по коже сестренки, обводя пальцами острую скулу. – Сначала уведем маму с улицы: холодно.

Согласно кивнув и утерев лицо, Ева подхватила маму под вторую руку, и мы завели ее в дом. За спиной снова громыхнуло, и я на мгновение задержалась на пороге, впервые за всю свою жизнь заперев дверь на щеколду. На всякий случай.

Оглянувшись, я не сразу поняла, что не так: в доме было темно. Шторы распахнуты, но солнце, спрятавшееся за тучами, почти не проникало внутрь. Тем не менее, мы беспрепятственно прошли к широкому дивану, повернутому к камину, ни разу ни обо что не споткнувшись и не ударившись. Я выросла в этом доме и прекрасно помнила здесь все. Аккуратно усаживая маму на мягкие подушки, я задела сестренку и мельком взглянула на нее.

«А она знает этот дом еще лучше».

Младше меня ровно на два оборота, Ева страдала агорафобией и проводила почти все время в стенах нашего дома, выходя на улицу только в крайних случаях. Благодаря ей у нас всегда было чисто и уютно, а с кухни доносился аромат свежих булочек или похлебки на обед. Но главной страстью сестренки оставалось шитье. Одежду, скатерти, шторы, платки, игрушки – все, что можно было создать из куска ткани и нитки с иголкой, она шила сама, одевая нас и украшая дом. А с оборот назад ее творчеством заинтересовались и соседи – так у нашей семьи появился дополнительный источник дохода.

Который, видимо, теперь нам очень понадобится.

Мама утонула в подушках, обмякнув, а мы застыли перед ней двумя статуями, боясь пошевелиться. Я поежилась: наверное, Ева проветривала, так как в комнате помимо темноты стояла и вечерняя прохлада.

– Мама, – я опустилась перед ней на колени и положила ладонь на ее руку. Она перевела пустой взгляд на меня. Уже что-то. – Мама, зажги, пожалуйста, огонь. Холодно.

Мучительно долго мама продолжала смотреть на меня, словно не услышала. Я уже подумала, что так оно и было, но вот прошла минута, и мама повернулась к камину. В глазах ее сверкнула искра, но в этот раз не из-за солнца, рука взметнулась вверх, а сухие ветки, что лежали в выемке в глеистой стене, задымились и вспыхнули. В комнате моментально посветлело.

И тут я заметила, как побледнело лицо матушки. Ее веки затрепетали, а глаза закатились, оставляя видимыми только покрасневшие от перенапряжения белки.

– Мама! – воскликнула Ева, подхватывая ее и не давая упасть на пол. Мне пришлось потесниться, и я села ближе к камину. Схватилась за кочергу, чтобы подвинуть угли – машинальное движение, которое спасало от мыслей в голове.

– Изабель, – я повернулась на звук своего имени и встретилась с укоризненным взглядом сестры. – Ты могла использовать огниво, а не напрягать матушку. Видела же, в каком она состоянии.

– Ты тоже могла, – глухо отозвалась я и снова повернулась к огню.

Мне даже не надо было смотреть на сестренку, чтобы знать, что сейчас ее бледная, не тронутая загаром кожа покрылась румянцем стыда. Она тоже не додумалась использовать огниво – скорее всего, Ева даже не знала, где оно лежит и как им пользоваться. Как, в общем-то, и я.

– Изи, – позвала Ева тише. Я не обернулась, но она знала, что я слушаю. – Нам надо это обсудить.

«Надо», – подумала я, но промолчала, не в силах вымолвить и слова.

Надо, но как же не хочется. Я еще усерднее заворошила угли в камине. Мне казалось, если я скажу это вслух, оно станет явью. Но пока я молчу, это всего лишь слухи, чьи-то фантазии. Неправда. Неправда, что отец… Он не мог… Его корабль не мог…

– Его корабль затонул.

С этими словами стержень, державший меня, обмяк. Обмякла и я, прижав к себе колени и обняв их руками.

– Его корабль затонул, – повторила Ева, словно думая, что я не расслышала. Увы, это было не так. – Староста еще не сделал официального заявления, но сомнений нет: почтовое судно привезло красный буй с корабля отца. «Пятнадцатая торговая бригада Агнес» – так там было написано.

Мое сердце упало. Отец уже давно должен был прибыть домой: его рейс заканчивался еще пару морей назад. Если у меня и оставалась надежда на его благополучное возвращение, то теперь она утонула вместе с пятнадцатым торговым кораблем. Красный буй – легкая, всегда всплывающая сфера, выкрашенная в ярко-алый цвет, крепилась на самой высокой мачте и содержала внутри всю актуальную информацию о судне и его экипаже. Ошибки быть не могло.

Слезы хлынули из моих глаз, впитываясь и в без того мокрое от дождя платье. Черная дыра, образовавшаяся в груди, разрасталась, грозя заполнить всю меня. Пальцы онемели, а горло сковал ужас. Я пыталась сдержать рыдания, чтобы не разбудить провалившуюся в беспокойный сон маму, но безуспешно. И, прежде чем я завыла в голос, выпуская всю скопившуюся за море боль, меня накрыло полотно из светлых волос, а тело окружили теплые родные руки, укрывая от горя.

– Тише, сестренка, тише, – словно это не я была старшей, Ева опустилась рядом со мной на колени, обнимая и поглаживая по голове, как маленькую. – Тише, родная. Все будет хорошо.

И снова слезы, но в этот раз облегчения. Я разомкнула свой кокон и развернулась к Еве, вцепившись в ее платье. Рыдания все-таки прорвались с новой силой, но в этот раз их приглушил подол сестренки, куда я уткнулась лицом, ища спасения.

– Что нам делать? Что теперь будет? Как мы без отца?

– Все будет хорошо, – продолжала повторять Ева, покачиваясь со мной, словно на волнах.

И я верила ей. Верила моей маленькой сестренке, которая всегда умела успокоить. Которая, не смотря на юный возраст и отсутствие дара, смотрела людям прямо в лицо с высоко поднятой головой. Она, чьи глаза были цвета зелени, растущей на побережье, а волосы – будто лучи утреннего света, она никогда не сдавалась перед лицом трудностей, которые ей подкидывала судьба, хоть и недооценивала себя.

Именно Ева, наша маленькая хрупкая Ева, спасла нас всех, когда позже, спустя три оборота после гибели отца наша жизнь кардинально изменилась.

Эта история не обо мне. Нет, эта история о храброй девушке, которую жизнь обделила с рождения, лишив магии и способностей, наградив лишь страшной фобией и болезнью, которая разъедала ее с самого появления на свет, предрекая раннюю смерть.

Удивительно, как может все сложиться, и я знаю, что случайности не случайны, но то море, когда на наш остров приплыл он, стал для нас поистине судьбоносным.