Аннотация

— Наташ, прости... куда ты? Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони и поцеловала. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Глава 1

Город нежился в липком полуденном зное, который просачивался сквозь приоткрытые створки лоджии вместе с гулом машин с улицы. В нашей гостиной, вопреки плавящемуся за окном асфальту, царила прохлада кондиционера и дух ленивого субботнего бунта.

Костя, уткнувшись в матовый экран ноутбука, сосредоточенно хмурил брови, выстукивая по клавишам какой-то бесконечный код. Его тридцатилетняя серьёзность казалась мне в тот миг совершенно неуместной, почти вызывающей. Я подошла со спины, вдыхая родной запах его парфюма и, не дав ему опомниться, повалила со смехом на диван.

— Эй, требую спасательную бригаду! — воскликнул он, едва не выронив компьютер на ковёр.

Я навалилась сверху, сковывая его движения, и шутливо укусила за мочку уха. Костя дёрнулся, заливаясь коротким нервным смехом — он всегда отчаянно боялся щекотки.

— Перестань, Таш! Щекотно же, ну! — отбивался он, пытаясь перехватить мои запястья, но я лишь плотнее прижалась к его груди, чувствуя, как под тонкой хлопковой футболкой частит его сердце.

— У нас выходной, Костя! — притворно возмутилась я, заглядывая в его светлые, чуть прищуренные глаза. — Ты клялся, что суббота принадлежит мне. Обещал прогулку по набережной, мороженое и полное отсутствие цифрового мира. А сам? Снова погряз в своих алгоритмах?

Костя виновато улыбнулся, и эта обезоруживающая улыбка с лучиками у глаз растворяла меня всякий раз, стоило ей появиться. Он притянул меня к себе, крепко обнимая, и запечатлел на моём виске долгий тёплый поцелуй.

— Каюсь, виноват, — вполголоса пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Докомпилирую этот блок и я весь твой. Обещаю.

В этот момент на журнальном столике коротко и требовательно вздрогнул мой телефон. Высветилось уведомление из мессенджера. Я потянулась за ним, не вставая с дивана, и Костя, заметив это, небрежно бросил:

— Ага, сама-то! Чья бы корова мычала про цифровой детокс, Наташ.

Я шутливо фыркнула, разблокировала экран и… мир вокруг меня перестал существовать.

Сначала исчезли звуки. Голос Кости, его шутливое ворчание, гул машин за окном — всё это мгновенно смыло мощной глухой волной, оставив в ушах только тонкий, нарастающий звон. Воздух в комнате, секунду назад прохладный и комфортный, вдруг стал плотным, как кисель, и я поняла, что не могу сделать вдох.

Видео зациклилось, безжалостно прокручивая одну и ту же сцену: Костя сидит напротив незнакомой девушки. Он смотрит на неё нежно, тем самым взглядом, который всегда казался исключительной собственностью. А потом подаётся вперёд и целует. Долго, жадно… навсегда выжигая всё, что было «нашим».

Взгляд прирос к экрану, а внутри что-то огромное, теплое и живое, составлявшее саму суть жизни все эти годы, начало медленно и неотвратимо отслаиваться. Оно уходило, оставляя после себя гулкую пустоту, сквозь которую тянуло могильным холодом.

Всё, что секунду назад было любовью, в мгновение обернулось ядом. Тепло Кости, его рука на талии, знакомый запах парфюма — теперь это приносило почти физическую муку. Каждое место, где тела соприкасались, жгло, будто приложили к раскаленной плите, но не было сил даже на то, чтобы просто отшатнуться.

— Таш? — голос Кости прозвучал откуда-то издалека. Он приподнялся на локтях, пытаясь поймать мой взгляд. — Наташ, что случилось?

Я молчала. Казалось, стоит только разомкнуть губы, и вместе со словами наружу вырвется что-то живое, неуправляемое — то, что уже никогда не получится собрать обратно. Ни слова не говоря, словно в затянувшемся сне, я протянула ему телефон. Так же беззвучно высвободилась из его объятий и встала, с тупым удивлением чувствуя, что ноги всё еще держат.

Тишина в комнате стала звенящей. Костя смотрел в экран, и я боковым зрением видела, как медленно опускаются его плечи, как осыпается вся его недавняя легкость. А у меня в груди разгоралось тяжелое пекло, оно поднималось к горлу, перекрывая кислород. Это была не та боль, которую можно усмирить словами. Казалось, от меня заживо отсекли часть, без которой невозможно дышать. Слёзы катились по щекам сами по себе, и я осознала их, только когда одна обожгла тыльную сторону ладони.

— Прости, — наконец выдавил он, не поднимая глаз. — Это было год назад. Какое-то помутнение, я сам не понимаю... Это ничего не значило, клянусь.

Год назад.

Я попыталась осмыслить это, но цифры не складывались в картинку. Весь этот год он просыпался рядом, пил кофе напротив, смеялся над моими шутками и целовал меня перед сном — неся это в себе. А я не чувствовала. Совсем ничего. Значит, тот человек, которого я любила, никогда не существовал. Значит, всё, что казалось незыблемым, было лишь декорацией.

Его оправдания повисли в воздухе, не долетая до меня. В мире, который только что развалился на куски, слова «ничего не значило» больше не имели никакого смысла.

Костя встал и шагнул ко мне, протянув руку, но я шарахнулась от него, отступив к стене, и увидела, как он опешил, как на секунду застыл с протянутой рукой. Не глядя на него, я прошла в спальню, достала из шкафа чемодан и стала бездумно скидывать вещи, подчиняясь единственному инстинкту: не останавливаться. Только бы не замереть, только бы не осесть прямо здесь, на ковер, захлебываясь воем.

Костя бросился следом, преграждая путь, хватая меня за плечи.

— Не надо, не делай этого! — прохрипел он, и в голосе его сквозило такое отчаяние, что я на секунду зажмурилась. — Это в прошлом, Наташа! Я люблю только тебя, слышишь? Мы справимся, я всё исправлю!

— Пусти, — натянуто ответила я, слыша собственный голос будто издалека, надтреснутый и чужой.

Молния зажевала край шелковой блузки, но я рванула её, закрывая чемодан и чуть ли не бегом устремилась к выходу. Костя шел за мной в прихожую; его лицо пошло пятнами, а в глазах застыло что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.

— Наташ, прости... куда ты? — пробормотал он, будто теряя связь с реальностью. — Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Я остановилась у двери, вцепившись в холодную ручку. Не оборачиваясь, кожей чувствовала, как за окном плавится июнь, как смеются дети и бормочет чей-то телевизор. Огромный мир продолжал жить, совершенно не замечая, что здесь, в тесной прихожей, мой мир только что перестал существовать.

Обернувшись, я посмотрела на него, на человека, которого, как мне казалось, я выучила наизусть, в ком знала каждую черточку и кому верила до последнего вздоха. Я жадно вглядывалась в его лицо: в эти до боли знакомые лучики у глаз и в линию губ, которые еще сегодня утром так нежно и сонно касались моей щеки, обещая, что всё будет хорошо.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони. Кожа была горячей, жесткая щетина привычно покалывала пальцы, всё было таким родным и одновременно безнадежно чужим. Я поцеловала его. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Где-то в самой середине этого поцелуя рыдание, которое я из последних сил удерживала внутри, всё же прорвалось. Оно выкатилось судорожным, беззвучным толчком, сотрясая грудь и выбивая остатки воздуха. Я целовала его, захлебываясь этой горечью, чувствуя, как под моими ладонями рассыпается в прах наше общее прошлое.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — едва слышно, одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько жалкой, беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Подхватила чемодан и вышла в подъезд, пахнущий пылью и чужим летом. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того, что минуту назад было домом. И этот короткий звук оказался невыносимее любого грохота.