Инквизитор

Посвящается Даниэлю Лавуа

♂ Вчера они притащили ещё одну. В эти неспокойные годы работы для ловчих хватает… И пусть ежегодное массовое аутодафе, эту пляску смерти в огненном аду под маской Божественного спасения, отменили, чернь по-прежнему не ищет лучших развлечений, чем публичные казни.

Как же он ненавидел эти орды зевак!.. Беснующиеся перед эшафотом, точно стадо диких кабанов в тесном загоне, они куда больше напоминали одержимых дьяволом, нежели злосчастные ведуны и ведуньи, головы которых слетали на серый дощатый помост под оглушительный рёв и улюлюканье толпы. Казнимые, напротив, спокойно ожидали своей участи, отрешённо глядя на колышущееся перед ними людское море. Ни тени страха, ни обреченности, ни – что особенно удивительно! – горького упрёка невозможно было прочесть в этих усталых глазах – лишь гордая уверенность, победоносное превосходство и ослиное упрямство. Да, совсем иначе выглядят приговорённые люди: жалкие умоляющие лица, ужас и ненависть, доходящие порой до безумия… Что ж, вздёрнутые кверху головы гордецов слетают с плеч ничуть не хуже понуро опущенных в страхе.

Великий инквизитор обязан по долгу службы присутствовать на всех расправах над ведунами, дабы уберечь добрую паству от «дурного глаза» проклятого отродья. Но – Боже милосердный! – как же тяготит эта постылая роль. Радует только то, что истинные ведуны и ведуньи встречаются крайне редко: не более пары-тройки дюжин в год. Прочие «клиенты» беспощадной Святой инквизиции – жертвы зависти соседей, юродивые, философы; попадаются и опальные вельможи, трубадуры или артисты, неосторожно пошутившие на сцене.

Ведуны стояли особняком от всех. Впервые инквизитор столкнулся с одним из них около восьми лет назад, когда до верхней ступени его кровавой карьеры оставался только шаг. Эстлиор – так звали обвиняемого – казался пожилым уже мужчиной с вьющимися седыми волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородкой. Черты лица – неправдоподобно правильные; серые глаза могли поспорить в бесстрастности с холодным взглядом дознавателя. В присутствии этого немолодого, но по-прежнему красивого мужчины инквизитор не решился снять маску: столь немыслимым показалось ему соседство очевидно уродливого с нечеловечески прекрасным. Эта встреча – словно бы очередная насмешка его беспощадной и непреклонной судьбы.

– Отрекись! – коротко приказал тогда инквизитор; ответом стало гордое молчание.

Эстлиор не проронил ни звука даже под жесточайшими пытками. Несколько раз ведун терял сознание: мучимое нестерпимой болью тело искало отдохновения; однако дух, казалось, отлит из стали и закалён в огненном горниле. Изуродованный, он окончил дни на костре как нераскаявшийся еретик. А инквизитора ещё долго преследовало во снах и наяву мелькнувшее вдруг сквозь дым лицо казнимого: обескровленные тонкие губы, озарённые отблеском чего-то неземного серые глаза, непреклонно вздёрнутый подбородок…

– Все они одинаковы, – проворчал тогда стоящий рядом палач, сплюнув себе под ноги. – И ведьмы их, блудницы, значит, ведунов ентовых, ничуть не лучше. Как на духу говорю: ни один ещё из богомерзких прислужников дьяволовых не отрёкся! И вины своей не признают, сучьи дети. Великий инквизитор нашему брату даже награду пообещал, если, значится, кто ни есть сумеет из проклятых язычников покаяние выбить – да какое там!.. Это из честного человека можно душу вытрясти, а у безбожников заместо неё пустота, видать… Мы их и так, и этак – молчат, еретики окаянные, будто воды в рот набрали. И бабёшки их – красивые, заразы, что и святого в грех втянут, а внутри – каменные истуканы: ни железом калёным их не проймёшь, ни клещами стальными. Хоть все кости одну за одной переломай, суставы повыверни, а ни звука, ни крика не дождёшься. Одно слово – паршивое племя, отродье сатанинское!

Позднее нынешний Великий инквизитор получил высокий пост именно за то, что единственный умел добиваться признания от ведунов.

И вот – очередная жертва, которую он должен отправить на казнь.

– Ваше Святейшество!.. – задыхаясь, выпалил вбежавший секретарь, бешено вращая глазами, точно за ним гналась стая ведьм верхом на оборотнях. – Она поёт! Страж доложил. Я, конечно, отправил дурака – где это видано, чтоб ведьмы в застенках песенки распевали, если только не в тисках палача?.. А сегодня второй приходит с тем же: поёт, дескать, дьяволица! Ну я туда – ясное дело, не годится Ваше Святейшество без толку от дел отрывать: дай, думаю, сам проверю, да мозги этим обалдуям на место вправлю. В коридор нижний только спустился, где проклятущих этих держат за семью замками – и впрямь будто бы песня доносится. Из-за двери-то кованой, почитайте, едва различимо, но ухо приложишь, и можно в самом деле мелодию разобрать. А голосок-то ангельский у бесстыдницы, точно херувим с небес спустился: так и льётся, звенит, что ручей горный по камням.

Великий инквизитор не ответил. Лишь поднял неодобрительный взгляд на вломившегося без предупреждения секретаря, дескать, и что мне с этой информацией делать?

– Я, как услышал, сразу к вам и бросился, – забормотал порядком смешавшийся под этим холодным взором секретарь. – Ваше Святейшество, а вдруг она, ведунья эта, того самого… колдует? От них завсегда ни словечка даже не дождёшься, а эта… Ну как Туман накличет?

Повинуясь небрежному повелительному жесту руки, смущённый служитель вышел. Вздохнув, Великий инквизитор в очередной раз помянул недобрым словом капитана гвардии, навязавшего ему на должность секретаря не слишком обременённого интеллектом зятя. Впрочем, он, во всяком случае, шустрый и исполнительный малый, что по нынешним временам уже можно считать большой удачей. Что до ведуньи, прежде чем делать какие-то выводы, неплохо бы лично навестить её, желательно незаметно.

…Она была прекрасна, как и прочие. Возможно, слишком юна для ведуньи – на первый взгляд, едва ли достигшая семнадцати вёсен, – но в глазах те же мудрость и спокойная решимость. Нежные изгибы девичьего тела скрыты грубой тюремной рубахой; огромные, будто раскрытые в вечном удивлении, оленьи глаза глубокого зелёного цвета; шёлком струящиеся по спине волосы белого золота так и манили провести по ним рукой, зарыться пальцами в этот сияющий водопад… Да, эта девушка могла стать непреодолимым искушением для любого, самого стойкого мужчины; но только не для Великого инквизитора.

Однако мгновение спустя мир вдруг взорвался калейдоскопом мучительного, сладкого томления, поселившегося где-то под рёбрами: беловолосая колдунья и в самом деле запела.

♀ Глупо! Как же глупо она попалась. Лесталь остерегал приближаться к людским селениям, предупреждал о ловчих. Но проклятый Туман разросся, раздулся, точно насосавшийся крови клещ!.. Она чувствовала эту сытую мощь, ощущала непреодолимый хищный зов, слышала сквозь сон мучительные стоны сгинувших мужчин, женщин… детей. Миролитта сделала то, что следовало; Туман покорно отступил. Он всегда легко сдавал завоёванные позиции, точно разумное существо, что уверено в своём превосходстве. Туман не испытывал недостатка ни во времени, ни в силе: он возвращался раз за разом, в другом месте, в другое время, но – непременно.

Ловчие взяли её обессиленную, не способную ни бежать, ни сопротивляться. Миролитта знала, что это конец: у переступивших однажды порог обители инквизиторского ордена ведуний впредь оставалась лишь одна возможность увидеть солнце – встретить рассвет на эшафоте.

Умереть, едва достигнув двадцати двух вёсен – как горько и несправедливо!.. Миролитте жаль было расставаться с этим миром, несмотря на все его несовершенства. Её пугала неизвестность, равно как и печалила уготованная участь. Единственное, что оставила бедной девушке злодейка-судьба, что не давало согнуться, впасть в спасительное забытьё, сохранить себя – её песни, по-прежнему живые, точно звенели в Джалльских горах, а не под сводами темницы. И Миролитта пела. Уносилась далеко-далеко, вспоминая прекрасную цветущую долину, скрытую в горах, куда не ступала нога человека, где прошло безмятежное детство… Забыв о терзавшем не первый день голоде, который не могли утолить пресная краюха хлеба да кувшин воды, о пронизывающем холоде подземелья, против которого бессильно длинное рубище, о затаившемся по углам вечном мраке, разогнать который неподвластно крохотному огоньку чадящей сальной свечи, узница позволяла себе раствориться в музыке, что одна могла даровать отдых и умиротворение уставшим телу и разуму. О, как бы ей хотелось вновь оказаться на вечнозелёном плато Сарталло!.. Окинуть с высоты птичьего полёта испещрённый реками и озёрами край ведунов, жадно вдохнуть холодную свежесть горного воздуха, зачерпнуть ладонью белёсую густоту невесомого облака, спустившегося по случаю ненастья… На один только день вернуться домой!

Открытая лишь ведунам тропа вела подземными переходами и пещерными залами туда, где жили и постигали призвание сотни юношей и девушек. Туда, где выросла Миролитта, где бесшумно скользили по бескрайнему ковру сочной зелени призраки её промелькнувшего детства… Покрывавшиеся к началу лета многочисленными цветами луга предгорий кормили тучные стада скота, в прозрачных, питаемых снегом озёрах плескалась жирная рыба, разбитые в низинах сказочные сады плодоносили до поздней осени, а к середине лета уже начинали покрываться золотом засеянные поля. Счастливая, среди друзей, Миролитта беспечно листала здесь красочные страницы юных дней, совершенствуясь незаметно в деле, для которого была рождена.

Но настала пора выходить в мир: некому, кроме ведунов, сдерживать жаждущий человеческих жертв Туман. И вот, едва перевалит за середину мягкая зима, словно подросшие жеребята, любопытные, жадные до жизни, пугливые, проходили потайным ходом через Джалльские горы закончившие обучение юноши и девушки, чтобы вернуться домой с первыми морозами. Или никогда, если ты имел неосторожность попасть в лапы ловчих… Миролитта не роптала на судьбу, что отмерила ей столь короткую жизнь, и всё же – как прекрасно было бы снова стать свободной!

– У тебя удивительный голос, – послышалось из дальнего угла, и в то же мгновение от стены отделилась фигура в тёмных одеждах служителя с инквизиторской маской на лице.

Миролитта испуганно смолкла, отпрянув к жидкой соломенной подстилке, что служила ей постелью. Откуда он здесь взялся?! И без того не слишком просторная камера, жуткий каменный мешок без окон, делилась ещё на две части. В распоряжении узницы находилась лишь треть помещения, отделённая от кованой двери решёткой, прутья которой толщиной могли поспорить с изящной ручкой арестантки.

– Я служитель этого крыла, – продолжал незваный гость, точно отвечая на невысказанный вопрос, – слежу по ночам за порядком. Здесь между смежными камерами есть потайные двери.

Ведунья молчала, настороженно глядя на своего визитёра. Так значит, сейчас ночь!.. И мириады звёзд россыпью алмазной крошки выстлали иссиня-чёрное небо над далёким Сарталло…

– Я не хотел пугать тебя, – примирительно произнёс неожиданный посетитель. – Знаешь, я давно служу святой нашей матери церкви, но ни у кого прежде не возникало мысли осветить песней это мрачное подземелье. Ты здесь пятый день. Скоро придёт время дознания, после которого, боюсь, у тебя уже не возникнет желания петь…

– Мне всё равно, – холодно ответила Миролитта, отвернувшись. Пусть пугает, сколько ему вздумается – больше ни он, ни другие не услышат от неё ни слова!..

– О да, мне это хорошо известно, – тяжело, будто бы даже с ноткой грусти вздохнул прислужник инквизиции. – Беда в том, что вот уже несколько лет как палачи не ломают кости. Великий инквизитор изобрёл средство, которое ломает волю.

Ведунья почувствовала, как руки покрылись мурашками, а по спине пробежал холодок, но не шелохнулась; ни один мускул не дрогнул на непроницаемом лице.

– Зачем это всё – не понимаю, – из-за маски слова звучали глухо, почти замогильно. – На собственной шкуре испытать изобретение этого безумного палача и всё равно в итоге подписать признание, чтобы потом под рёв и улюлюканье толпы на плахе лишиться головы на потеху черни. В то время как можно всего этого избежать, отречься…

– Никогда! – яростно выкрикнула Миролитта, сама поразившись грому сильного высокого голоса. Тут же досадливо прикусила губку: ненужный, бесполезный порыв, который она должна была сдержать. Эта страстность только потешит тюремщика. Вот когда позавидуешь выдержке мудрого Лесталя, его воспитанному годами терпению.

– Возможно, ты изменишь решение, когда встретишься с Великим инквизитором лично. Поговаривают, он столь ужасен, что, стоит только снять маску, и обвиняемые готовы подписать любые бумаги, отправиться хоть в преисподнюю, лишь бы не видеть больше этого служителя Бога, уродливого, точно сам дьявол. Даже среди членов ордена мало тех, кто знает его истинное лицо.

Миролитта ничего не ответила. Не всё ли равно, как выглядит тот, кто подпишет смертный приговор, или тот, кто приведёт его в исполнение?.. Если этот служка пытается так запугать её, то он слишком самонадеян!..

– Знаешь, на самом деле, вовсе не все служители инквизиции – кровожадные чудовища, как ты, наверное, считаешь, – некоторое время спустя вновь заговорил пришедший. – Некоторых сюда забрасывает волею случая. Взять, к примеру, меня – в душе я скорее поэт, нежели сбир.

– Поэт? – Миролитта невольно улыбнулась столь очевидной нелепице: его заявление могло показаться издёвкой, если бы не было сказано внезапно потеплевшим полушутливым тоном. И грустно добавила: – Поэт, руки которого, должно быть, по локоть в крови… в крови невинных.

– Одно другому не мешает, – философски заметил служка. – Прекрасное можно и в нашей работе найти. Я лично каждый день прямо на столь презираемой тобой – да и мной, что уж тут скрывать – службе имею удовольствие лицезреть красоту столь совершенную, что, даже не имей склонности к поэзии, непременно сложил бы хоть пару строк в попытке передать сотую долю увиденного.