Глава 1. Прощание с Калифорнией

Солнце Калифорнии было беспощадным. Оно прожигало тяжёлую академическую мантию, заставляя жалеть о каждой лишней минуте под открытом небом. Оливия Дэвлин стояла в шеренге таких же, как она, заложников ритуала, и думала, что стоит ей зажмуриться — и она окажется там, где должна быть: в тесной кабине, где единственный свет — это призрачное зелёное свечение приборов, а единственный закон — её воля. Ещё в феврале, когда серый туман окутывал кампус, она сдала последний экзамен экстерном, вырвав себе свободу ценой бессонных ночей. Свободу, смысл которой мог понять только он: алый «Экстра» в ангаре, ждущий своего часа. Но всему приходит конец. И сейчас предстояло самое сложное — вернуться домой в свою «привычную жизнь».

— Оливия Дэвлин. Бакалавр истории искусств.

Аплодисменты. Дежурная улыбка декана. Шёлковый шелест бумаги в её пальцах. Диплом. Он был удивительно тяжёлым. Не физически — нет, несколько грамм типографского картона не могли оттягивать руку. Это был вес ожиданий. Обещаний, данных когда-то другой себе — той, что боялась высоты больше всего на свете.

Она сошла с помоста, и ослепительный блик, отражённый от золочёной печати, на мгновение выжег сетчатку. Мир пропал, растворился в белизне…

…Вспышка фар, растянутая в дождевых струях. Грохот. Визг тормозов, превращающийся в предсмертный хрип металла. Стекло, рассыпавшееся на миллионы осколков. И запах. Сладковатый, медный, удушающий запах крови.

Ей было пять, и она дремала на заднем сиденье, убаюканная смехом родителей. Мама повернулась к ней.

— Потерпи немного, птенчик. Скоро будем дома.

А потом — хаос. Боль. И тишина. Звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением дождя на раскалённом двигателе.

— Мама?

Вместо ответа — лишь бледное, безжизненное лицо матери, склонившееся к ней под неестественным углом. И взгляд отца, пойманный в зеркале заднего вида.

Он был за рулём.

Оливия моргнула, отгоняя призраков. Диплом в руке снова стал просто бумагой. Солнце — просто солнцем. А боль… Боль была старой, знакомой собакой, прикорнувшей у ног и изредка поскуливавшей во сне.

— Лив! Эй, Дэвлин! Улыбнись для потомков!

Она обернулась на голос. Дэнни Блэквуд пробирался сквозь толпу ликующих семей, снимая весь этот фарс на свой новенький телефон. Его соломенные волосы пылали на солнце, как сигнальный огонь. Он был воплощением калифорнийской беспечности, которой Оливия так и не смогла проникнуться до конца.

— Поздравляю, будущий арт-дилер! — Он поцеловал её в щёку. — Готова продавать «Чёрные квадраты» наивным олигархам?

— Только если они будут платить биткоинами и не спрашивать, где подлинник, — парировала она, натягивая привычную маску легкомыслия.

— Вот это по-нашему!

Дэнни засмеялся, выхватил у неё диплом и принялся изучать с преувеличенным благоговением.

— Официально. Теперь ты сертифицированный специалист по тому, как правильно созерцать обнажённую натуру на гигантских полотнах.

Оливия рассмеялась.

— Ты удивишься, но большинство тел в работах Рубенса далеки от современных стандартов. Больше жизни, больше плоти.

— Скучно, — фыркнул он. — Давай лучше о твоей идеальной форме. Какие планы? Шампанское? Пляж? Джейк с факультета журналистики, кстати, всё о тебе спрашивает.

Оливия покачала головой, забрав диплом обратно. Её пальцы сжали картонную папку чуть крепче, чем следовало.

— Не сегодня, Дэн. Мне нужно… кое-что завершить.

Его улыбка потухла, сменилась понимающей серьёзностью. Он знал её слишком хорошо. Слишком много часов они провели в тишине ангаров, где слова были лишними.

— Самолёт? — спросил он тихо, почти беззвучно.

Она лишь кивнула, глядя куда-то поверх его плеча, на безмятежную синеву, где медленно плыл авиалайнер — гигантский и неповоротливый.

— Последний раз. Мне нужно… попрощаться.

Час спустя они стояли на краю лётного поля маленького частного аэродрома. Воздух здесь был иным — густым, насыщенным запахами авиационного топлива, горячего масла и раскалённого асфальта. Запах свободы.

Запах предательства.

Перед ними стоял её «Экстра 330». Алый с белой молнией вдоль фюзеляжа. Маленький, юркий и напряжённый он походил на хищную птицу перед броском.

— Красавец, — выдохнул Дэнни с неизменным восхищением.

Его отец владел долей на этом аэродроме, и именно Дэнни три года назад, подслушав её разговор с инструктором, подарил ей эту немыслимую возможность — доступ к машинам. К небу. Он стал её сообщником, единственным хранителем её тайной жизни.

— Он просто инструмент, — бросила Оливия, проводя ладонью по гладкой, прогретой солнцем поверхности крыла.

— Перестань, Лив. Хватит врать.

Дэн постучал костяшками по фюзеляжу, а затем потрепал подругу по плечу.

— Ты рождена для этого. Смотри на него. Он ждёт. Он умоляет тебя забрать его туда, где ему место.

Она закрыла глаза, вбирая в себя этот запах, этот далёкий гул двигателя и ощущение мощи, дремавшей в стальной птице.

— Я не могу, Дэнни…

Он изогнул бровь.

— Не можешь или не хочешь? — его голос утратил привычную лёгкость. — Лив, твоя мать… она бы поняла. А отец… Ты ведь простила его. Вы — семья. Почему ты продолжаешь изображать ненависть к небу? Кого ты обманываешь?

«Себя, — пронеслось в голове. — Только себя. Потому что если признаюсь… Значит, стану такой же, как отец. Нет».

— Я не обманываю, — сдавленно сказала она вслух. — Я просто выбираю другую жизнь. Ту, которую выбрала бы для меня мама. Спокойную. На земле.

Дэнни вздохнул, отступая. Он видел бурю в её глазах и знал, что не сможет её утихомирить.

— Ладно. Как скажешь. Твой последний полёт. Покажи мне, что я буду помнить все эти годы, пока ты будешь изучать потрескавшийся лак в галереях Уффици.

Уголки её губ дрогнули.

— Смотри и учись, Блэквуд.

Кабина была её святилищем. Тесное, идеально организованное пространство, где всё было подчинено одной цели — полёту. Она пристегнула ремни, руки сами нашли привычные рычаги, тумблеры. Запуск двигателя — низкий, мощный рёв, заставляющий вибрировать каждую клеточку тела. Это была не просто вибрация — это был пульс, биение второго сердца.

Оливия вырулила на взлётную полосу. Никаких сомнений, никаких страхов. Только чистейшая, кристальная концентрация. Она бросила последний взгляд на Дэнни, машущего ей рукой, и плавно вывела рычаг управления на себя.

«Экстра» рванул вперёд с яростью заключённого, почувствовавшего свободу. Перегрузка вдавила её в кресло. Скорость. Абсолютный контроль. Мгновение невесомости — и земля осталась внизу, превратившись в игрушечный ландшафт.

Она уходила вверх, оставляя под крылом кукольные домики, крошечные машинки и всю свою прописанную по пунктам земную жизнь. Здесь она была… собой. Той, кем боялась стать. Той, чьё сердце разрывалось между восторгом полёта и гнетущим чувством предательства. Каждый вираж, каждая бочка, каждый штопор были криком: «Я жива! Я сильна! Это моё!». И каждый раз, выходя из фигуры, она ловила себя на мысли: «Прости, мама. Я не должна этого хотеть».

Оливия выровняла машину после очередной бочки и на секунду замерла, переводя дыхание. Внизу, далеко под крылом, лениво блестел океан, а впереди было только бескрайнее небо. Она никогда не пробовала делать это раньше. Только в теории. Только на схемах, которые чертила на полях конспектов. Но сейчас — сейчас тело опередило разум.

Она потянула штурвал на себя, одновременно добавляя мощность. Нос самолёта задрался, и горизонт провалился куда-то вниз, исчезая из виду. Перегрузка вдавила плечи в кресло, дыхание сбилось, но руки действовали сами, без единого подрагивания. Полупетля. Мир перевернулся: небо стало землёй, земля — небом. В этот миг она вдруг ощутила странное, почти неестественное спокойствие. А потом — доворот, полубочка, и самолёт вышел в горизонт на добрых триста метров выше, уже на встречном курсе.

Сердце пропустило удар. А затем заколотилось с такой силой, что она услышала его сквозь рёв двигателя. Получилось. У неё получилось. Иммельман — её первый, настоящий, идеально чистый. Оливия запрокинула голову, прижавшись затылком к подголовнику, и громко расхохоталась. Смех вырвался из самой глубины, из того потаённого места, которое она так долго запирала на ключ. И на мгновение — всего на одно короткое, ослепительное мгновение — она забыла, что должна бояться. Забыла, что должна притворяться. Осталась только высота, только скорость и это чистое, яростное, всепоглощающее счастье.

Когда она плавно посадила машину, Дэнни молчал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах читалось то, чего она так боялась — восхищение, грусть и полное понимание. Понимание того, что она хоронит часть себя, и эта часть — самая яркая.

Они стояли у остывающего самолёта, поскрипывающего на вечернем ветерке. Дэнни несколько раз порывался начать разговор, бестолково хватая ртом воздух. Оливия искоса наблюдала за ним, но даже её терпению пришёл конец:

— Что? Говори же, чёрт тебя дери! — она встала напротив и сердито упёрла руки в бока.

Он почесал шею и взъерошил волосы на затылке. О, дело серьёзное. Давно он так не нервничал.

— Ладно, амазонка. Сдаюсь, — друг взмахнул рукой. — В общем, я не знал как ты отнесёшься к этому…

— Боже, ты что? Убил кого-то? — перебила его Лив. — Или решил переехать со мной в Абу-Даби? О, моя семья будет в восторге от тебя, а Алекс…

— Заткнись, Дэвлин! Я подписал контракт. С командой «Феникс». Начинаю подготовку к чемпионату мира в классе «Спорт». В апреле — первый этап авиагонок.

Оливия оцепенела. Тело сковало, словно её окунули в ледяную воду.

World Air Racing Championship, или просто WARC, был мечтой, о которой они грезили все эти четыре года. Вместе. Она сглотнула. Зависть колючим осколком стекла вонзилась куда-то под рёбра. А следом за ней нахлынула волна такой безумной радости за него, что она едва не задохнулась.

Дэнни делал это. Открыто. Смело. Шёл туда, куда она могла только украдкой мечтать попасть.

В глазах противно защипало. Она моргнула и заставила себя говорить:

— Дэнни… Это фантастика, — её голос прозвучал хрипло, и она быстро очистила горло. — Ты это заслужил! По-настоящему.

Лив, не сдерживаясь, бросилась к нему в объятия.

— Спасибо, подруга, — улыбнулся он. — Значит, скоро буду трястись в кабине, пока ты будешь с умным видом бродить по вернисажам. Жаль, что ты… — он запнулся, не договарив.

«Жаль, что ты не со мной» мысленно закончила Оливия.

— Я рада за тебя, — сказала она искренне. — Теперь ты официально самый опасный парень на побережье.

— В этом есть доля истины, — фыркнул он, но уже без прежней лёгкости. Его взгляд стал проницательным. — Ну что? Прощай, Калифорния.

— Прощай, Дэнни.