Глава

Первый рассказ ОБЛАКО НАД КОКТЕБЕЛЕМ

Анфиса проснулась от того, что девочка тронула её за плечо.

Печь догорела. В избе пахло кислой капустой и холодным пеплом. Анфиса поправила красную рубаху, встала и сунула пальцы в золу — тёплая ещё, серая, сыпучая.

— Дяденька умер, — шепнула Света, стоя босиком на дощатом полу — пальцы ног жёлтые.

Анфиса села. Потёрла лицо. Волосы лезли в глаза.

Красноармеец на лавке — лицо синее, под глазами провалы. Рот открыт — по губе уже ползла муравьиная цепочка.

Накрыла тряпкой. От шинели пахло прелой соломой и остывшим потом.

— Чего хотел?

— Облако. Сказал: позови — придёт. Он дезертир, бежал из Симферополя к Врангелю.

Анфиса хмыкнула. Пошла к печке, пошевелила угли. Искры взлетели, рассыпались.

В дверь постучали — кулаком, коротко, нетерпеливо. Анфиса открыла и посмотрела на пустое небо. В Крыму заканчивалась прохладная осень 1920 года.

На пороге стояла женщина. Пальто белое, тонкое сукно, но грязное — подол в глине, рукава засалены, у ворота эмалевая кокарда. Лицо изящное, скулы острые. Глаза красные, веки как мокрые лепестки. Волосы светлые, когда-то уложенные в корзиночку, теперь растрепаны, лезут из-под шляпки. Шляпка со сломанным пером.

Анжела смотрела поверх Анфисы — в избу. Увидела красноармейца, перекрестилась.

— Зачем пришла?

— Помоги уехать. Моего мужа твои расстреляли. Мне в красной России ловить нечего.

Голос высокий, командирский. Но срывался — на последних словах сел, стал тихим.

— А твой муж где?

— С медсестрой укатил. На юг.

Анжела вошла. Сбросила перчатку — тонкую, кожаную, лопнувшую на пальцах. Пальцы длинные, белые, дрожат.

Анфиса подвинула лавку.

Анжела села. Прямо, с прямой спиной — привычка. Положила руки на колени. Белые руки тонкие, кожа прозрачная.

Анфиса достала чугунок из печи. Поставила на стол. Достала три миски — глиняные, сколотые, края отбиты.

— Будешь?

Анжела покачала головой. Сглотнула.

Анфиса налила юшку в три миски.

Ели молча. Света низко наклонялась над миской, торопилась, хлебала с хлюпом. Лицо бледное, веснушчатое, губы тонкие, глаза янтарные — внимательные, как у старухи, пережившей всех.

— Ты кто? — спросила Анжела.

— Сирота. Мать от тифа умерла. Отец к красным ушёл — не нашёл.

— А шрамы на шее?

— После тифа. Я болела — выжила, волосы выпали. Мамка отдала мне последний кусок хлеба и откинулась.

— Тебе сколько лет, маленькая? Шесть?

— Восемь.

Света доела. Отодвинула миску.

Анжела отставила свою миску — нетронутую.

— Мне уплыть надо. Врангель увозит.

— Я мужа хочу найти, — сказала Анфиса. — С медсестрой уехал.

— Мой верный был. Не трусил — под пули лез. За это расстреляли.

Анфиса глянула на неё.

— Герой.

В окно ветер кидал сухую листву. За окном темнело небо, похожее на коктебельскую гальку под дождём.

Света подняла голову.

— А я папу должна найти. Он в Севастополе, слышала. Давайте облако звать — придёт.

— Чепуха, — сказала Анжела.

Но вышла на крыльцо следом за Анфисой.

Облако ползло из ущелья. Не плыло по небу — тащилось над землёй, задевая верхушки деревьев, ломая сухие ветки. Пахло сиренью и мокрой пылью. Основание его было мягкое, бархатистое — не туман, не дым. Внутри тлел тёплый розовый свет.

Света выбежала в валенках и жёлтой рубахе, на плече дыра, видно веснушчатую кожу. Протянула руку. Пальцы утонули — медленно, как в тесто. Подпрыгнула — и оказалась наверху. Постояла, покачалась.

— Тёплое, — сказала.

— Вылезай оттуда, — сказала Анфиса.

— Идите сюда.

Анжела шагнула. Облако прогнулось — но приняло.

Анфиса стояла у крыльца, вцепившись в косяк. Пальцы побелели, ногти короткие, обкусанные.

— Не полезу.

— Ну и стой тут на своём, красная, — сказала Анжела.

— Я не красная. Я рыжая.

Тряхнула волосами, что в сумеречном свете горели, как медь.

Анфиса шагнула. Облако протяжно вздохнуло. Но удержало.

И тут Анфиса поняла: облако не дарит. Оно подвозит. А плату возьмёт потом — или не возьмёт, но про это лучше не думать. Света похлопала по облаку, оно поднялось над землёй и полетело к морю.

---

Ветер свистел в ушах — мокрый, ледяной. Внизу уходила земля. Дороги — серые ленточки, размытые. Дома — как спички, брошенные. Поля пустые, чёрные. Где-то стреляли — глухо, далеко. Света встала на цыпочки, перегнулась через край. Смотрела вниз, где чернели пашни и точки хуторов.

Анжела смотрела вниз — туда, где мужа расстреляли у Чонгара. Нашла бы — не узнала. Сверху всё одинаково: река, дорога, пятна деревень.

Света тронула голову — сначала появился пух, потом волосы зашевелились и выросли прядями.

— Лечит, — сказала удивлённо.

— Чепуха какая, — сказала Анжела, но покачала головой.

Анфиса взяла девочку за подбородок, повернула к свету.

Света улыбнулась. Зубы белые, один передний сколот — отбила, когда с печки упала в прошлом году.

---

Над Ялтой облако замедлилось и опустилось.

Внизу, на каменном парапете, сидела женщина. Платье серое, шерстяное, дорогое, но мятое, подол порван. Поверх — шаль дырявая, бахрома обвисла. Волосы русые, с густой сединой, собраны в пучок на затылке — но выбились пряди, лезут на лицо. Женщина быстро писала в тетрадь. Карандаш в пальцах двигался, как иголка в штопке. Пальцы тонкие, в чернилах, синие до второй фаланги.

Подняла лицо. Изящное, бледное, скулы острые. Под глазами — круги чёрные, как у больной.

— Эй! — крикнула. Голос низкий, с хрипотцой, прокуренный. — Подбросьте!

— Куда? — крикнула Анфиса.

— На корабли посмотреть. Врангель уплывает. Может, и я сяду на хвост.

— Мы встречались. Тебя Мариной зовут, ты писательница. Детей бросаешь? — спросила Анжела.

Женщина помолчала. Посмотрела вниз — на тетрадь. Потом на север.

— Дети в Москве. Одни. Если не вернусь — расстреляют. Останусь — повешусь.

Анфиса вздохнула и протянула руку.

Марина полезла. Платье путалось в ногах, шаль сползла на одно плечо. Упала на колено, зашипела, потерла ушибленное.

— Тяжёлая ты, писательница, — сказала Анжела, помогая Марине залезть.

— Это не я. Это тетради. Их тринадцать штук.

Она села, отдышалась. Открыла сумку — кожаную, старую, с оторванной ручкой, перевязанную бечёвкой. Проверила — все ли на месте. Прижала к груди.

Посмотрела на Свету — на недавно появившиеся волосы, на шрамы на шее.

Вынула из сумки тетрадь в синей обложке — тонкую, истрёпанную по краям. Протянула.

— Возьми почитай. Детское там. Про облака. Про то, как не хочется умирать.

Света взяла. Спрятала за пазуху — к сердцу. Улыбнулась — сколотым зубом.

Анфиса посмотрела на сумку, потом на Марину.

— Тетради есть. А картошка есть?

Марина задумалась. Порылась в сумке. Вытащила сухарь, показала.

— Это считается?

Анфиса понюхала.

— Писательница. Без картошки, зато с сухарём.

— И со стихами, — сказала Марина и спрятала сухарь обратно.

— За такой сухарь сейчас полцарства дадут, — хмыкнула Анжела…

Когда ветер перестал толкать, облако зависло над равниной. Внизу стреляли.

Света перегнулась через край. У реки белые рубились с красными на шашках. Лошадь упала, забила ногами. Человек побежал, потом лёг. Не встал.

— Не смотри, — сказала Анфиса.

— Сама не смотри.

Анфиса промолчала. Анжела смотрела туда, где её муж упал лицом в грязь.

Света считала.

— Три. Ещё один. Пятый.

— Зачем? — спросила Анжела.

— Чтобы знать, сколько нас осталось.

Анжела вздохнула:

— Твои красные, мои белые. Всё разрушают, всех убивают. Чем отличаются?

Анфиса усмехнулась:

— Цветами знамён. Все мужики — сволочи.

Марина посмотрела на небо:

— Война у них. А расплачиваемся мы.

Облако уходило выше. Стрельба стала тише. Потом пропала совсем. Только дым тянулся по земле, как хвост потерявшейся собаки.

Света посмотрела на дым внизу:

— Когда мужики перестанут воевать, мы спустимся. Но они никогда не перестанут.

Облако двинулось дальше. Внизу мелькнула деревня — пять домов, овцы на пригорке.

Света перегнулась через край.

— А если кто-то вниз захочет?

— Пусть прыгает, — сказала Анфиса.

Света подумала. Сняла валенок. Кинула вниз.

Валенок упал в кусты. Овцы шарахнулись. Пастух выругался, но его не было слышно.

— Зачем? — спросила Анжела.

— Проверила, — сказала Света. — Он не разбился.

Внизу проплыла усадьба с приземистым домом.

— Там поэт живёт, который и красных, и белых в своём доме прячет, — сказала Марина, — По очереди. Не вместе.

---

Севастополь открылся не сразу. Сначала дым — чёрный, масляный. Потом корабли — броненосцы, крейсера, чёрные на серой воде. Морей людей на берегу — крики, плач, гудки. На рогожах спали прямо на причалах — женщины с детьми, старики, офицеры без погон.

На столбах — объявления оборваны, мокнут.

Облако опустилось низко — почти над головами. Края стали рваными и прозрачными. Оно проседало, теряя плотность.

Анжела спрыгнула. Не попрощалась. Побежала к пирсу — узелок в руках, клетчатая тряпица. Толкала людей локтями — острыми, тонкими. Шляпка слетела, упала, никто не поднял.

Катер отходил от пирса. Врангель стоял на корме крейсера «Дмитрий Донской» — в черкеске, высокой белой папахе, прямой, как жердь. Смотрел в море.

— Барон! — крикнула Анжела, — Возьми меня! Не оставляй в этом аду! Я тут пропаду.

Он не обернулся. Ветер раздувал полы черкески — белый подклад. Катер уходил.

Анжела постояла у воды, сняла перчатку — бросила на причал. Потом села на ящик — деревянный, из-под снарядов. Узелок положила на колени. Уставилась в море.

Света спрыгнула следом. Пошла медленно.

Нашла отца у штабеля ящиков. Стоял без шинели, без шапки. Мундир расстегнут, гимнастёрка грязная, в пятнах. Лицо — как помятая икона. Под глазами синие круги. В руке — кожаный чемоданчик, медные уголки стёрты до желтизны.

Подошла.

— Уезжаешь? Возьми меня.

Посмотрел на корабль. Потёр переносицу. Кашлянул в татуированный кулак. Посмотрел на неё. И сразу — в сторону, будто обжёгся.

— Нет мест.

Она отвернулась, сняла пилотку — серую, с красной звездой. Кинула в лужу. Пилотка зачерпнула воды, потемнела, намокла, стала бесформенной, как подбитая птица.

Пошла. Не оглянулась.

— Света! — крикнул отец.

Не остановилась.

Анфиса спрыгнула с облака. Пошла к складу — низкому, каменному, с железной дверью. Муж сидел у стены. Гимнастёрка расстегнута, видна волосатая грудь. Сапоги новые — чужие, снятые с убитого. Чёрные кудри, глаза большие, с поволокой, губы полные. Но лицо опухшее после вчерашней пьянки.

Рядом — медсестра. Молодая, лет двадцати. Рыжая, кудри до плеч. Лицо круглое, свежее, веснушки. Грудь тугая под белым халатом. Привалилась к нему, голову на плечо положила.

Анфиса подошла. Остановилась.

Муж поднял голову. Поперхнулся дымом, закашлялся.

Медсестра подняла лицо. Посмотрела на Анфису — брезгливо.

— Это кто?

— А, бывшая, — сказал муж и выдохнул дым в сторону.

Анфиса ударила её по щеке. Медсестра отлетела в сторону, ударилась затылком о мешок. Взвизгнула.

Муж вскочил — сапоги скрипнули. Перехватил Анфису за руку — сильно, до боли.

— Ты чего? С ума сошла?

— Корову кто кормить будет? — спросила Анфиса. Не вырывалась. Смотрела ему в глаза. — Поле кто пахать? Изба без крыши стоит. Ты уехал — даже дверь не закрыл.

Медсестра поднялась, потирала щёку. Глаза мокрые, губы дрожащие.

— Я его из навоза вытаскивала, когда он напился в коровнике и уснул.

Анфиса вырвала руку. Развернулась.

— Анфиса! — крикнул он.

Не обернулась.

Анжела увидела. Лицо её стало белым. Этого красноармейца она узнала. Он у Чонгара командовал расстрелом. Её муж упал лицом в грязь.

Анжела ничего не сказала. Залезла на облако. Села в угол.

---

Анфиса вернулась к облаку. Полезла, села на край. Достала цигарку, закурила. Руки дрожали — она спрятала их под мышки.

Света пришла молча. Села рядом. На плече царапина — зацепилась за что-то.

Долго сидели. Ветер свистел.

Анжела поднялась с ящика. Пошла к облаку — медленно, шаркая. Узелок волочился за ней по земле. Полезла. Села в угол, отвернулась.

— Не взяли, — сказала в темноту.

— У меня тоже ничего хорошего, — сказала Анфиса. Голос глухой.

— У тебя зато живой муж. А мой в яме. Без сапог.

— Не мои твоего расстреляли. А моего сама удавить готова. Только это мне не вернёт корову и не починит крышу.

Анжела повернулась. Глаза красные, нос распух.

— Твой муж расстрелял моего. Я видела. Ты — красная сволочь.

— Я рыжая. У тебя белый-то герой был? Под пули лез?

— А твой с медсестрой удрал. Трус.

Анжела шагнула к ней. Ударила — в плечо. Анфиса — в ответ, в грудь. Сцепились — неловко, дышали тяжело. Анжела ногтями в лицо — рассекла бровь, потекла кровь. Анфиса локтем в плечо — хрустнуло. Облако качалось, как испуганный мост.

Марина встала. Развела их за руки — сильно, неожиданно.

— Бабы. У вас мужей нет. Ни у той, ни у другой. Одна вдова, другая — брошенка. Что вы делите?

Анжела опустила руки. Села. Заплакала — некрасиво, в голос, с присвистом. Закрыла лицо ладонями. Протянула Анфисе платок. Та не взяла.

Анфиса вытерла кровь с брови. Посмотрела на ладонь — красная.

— Поехали обратно, — сказала.

Облако развернулось. Потяжелело совсем — края обвисли, упругость ушла. Поднималось медленно, будто не хотело. Анжела и Анфиса сели на край облака спиной друг к другу. Плечи касались — тёплые, вздрагивающие от дыхания.

Света проходила мимо лужи — пилотка отца всё ещё плавала, мокрая, чёрная. Постояла, поглядела. Подобрала с земли отлетевшую звезду от пилотки. Анфиса затащила девочку на облако.

---

К утру облако опустилось во двор. Легло на землю — не держало форму. Анфиса слезла последней.

Красноармеец лежал всё так же — рот открыт. Анфиса накрыла рогожей, придавила камнями, чтобы ветром не сдуло.

Марина стояла у крыльца. Сумка на плече, тетрадь под мышкой. Шаль накинула на голову, как монашка — волосы выбились, седые пряди на ветру.

— Мне пора. Я ещё напишу про вас. Если доживу.

— Куда? — спросила Света.

— В Феодосию. Попробую на корабль.

— Уплывёшь?

— Не знаю. Дети в Москве. Надо к ним.

Света достала из-за пазухи синюю тетрадь — ту, что Марина дала. Протянула обратно.